Плывуны. Книга первая.Кто ты, Эрна?

Размер шрифта: - +

Глава десятая. Папе всё лучше -- отчиму всё хуже

Глава десятая

Папе всё лучше – отчиму всё хуже

 

Я и мама ехали на дачу в полупустом автобусе. Летний сезон завершался. Приезжие были не так активны, и уж конечно же сейчас не бронировали места в нашем городе – цены на времянки падали и у реки, и даже, слух ходил, у моря.

Мы проезжали по улице, где возникли этим летом пруды.

− Парк обустраивают, − сказала мама. – Папик наш тоже там. Хорошо ему: есть не надо, пить не надо. Сиди себе и сиди. Всё-таки он фанат своей рыбалки. Даже могила его не исправила.

И мама рассказала, как ей пришлось идти к бабушке Глории, той, в честь которой меня назвали и которая весной не пустила нас даже на порог. Папа наказал мне забрать спиннинг и другие удочки.

− Весь инвентарь наша баба Глория хранила, − улыбалась счастливо мама. − Я сначала-то не хотела, но папа твой начал вздыхать, что тогда ему придётся. Он тоже не хотел.

− Пугать бабушку Глорию?

− Её испугаешь, как же. – мама усмехнулась. − В общем пришлось мне, ради общего дела.

− И впустила?

− Нет. Впустить не впустила. Но удочки и все эти ведёрки-поплавки-крючки-судачки вынесла и даже спросила о тебе.

− Об мне?

− Да. Она твою куклу где-то видела.

− Мою? – я начала панически шевелить мозгами: где могут быть мои куклы? В театре – есть, на выставках – есть. А больше нигде.

− Она видела в больнице.

− А-ааа, − я вспомнила. – Мы оформляли там витрину. При больнице есть аптека. Они попросили смастерить куклы докторов. Одну сделала я.

− Но как, мама, она поняла, что кукла – моя?

− Говорит: похожа на неё… Такое же круглое как у неё лицо.

Странно… Никогда не думала, что мой доктор похож на бабушку Глорию, эту фурию, которая меня ни разу в глаза не видела.

Мы давно проехали эту улицу, где где-то за кустарником удил рыбу папа. Папа реально был вечным удильщиком. По рассказам мамы он удил уже больше месяца. Мы притормозили у фитнес-центра, красивая загорелая девушка вскочила в автобус – сразу видно: приезжая. Местные так до тёмного не загорают. Местные вообще не загорают. Нам это солнце и суховеи эти – поперёк горла давно. Особенно когда включаешь холодную воду, а там тоже тёплая… Трубы, видишь ли, нагрелись… О трубах это мама вспомнила, глядя на девушку. Ещё деньги люди за отдых у нас платят, мда…

Я не сжалась как раньше при виде красивой девушки. Раньше я чувствовала себя сразу уродом. А теперь нет. Я была всем довольна, я похудела, перестала стесняться маму, ну, что я с ней хожу. Я стала увереннее, и даже решила сходить с мамой на реку и не стоять на пляже, сгорбившись и сложив, как тушкан, ручки на пузе под маленькой грудью, хотя там и будут парни, они могут и посмеяться.

− Знаешь, почему мне второй отпуск дали? – спросила мама.

− Папа?

− Да. Отпустили за собственный счёт. И знаешь, Лора: боюсь я за Стаса, нехорошо у меня на душе.

− А я рада папе.

− Нет. Я тоже рада. Но всё-таки всё это очень странно. Пока тебя не было, тОлстая приходила.

− Ты ей рассказала?

− Что ты! Папа твой тогда в твоей комнате сидел, а толстая на кухне со мной.

− Ничего-ничего тёте Наде не рассказала?

− Да нет же. Ты слушай. Он ей стал сниться. Я сказала, что и мне. Ну а что я ещё скажу? Мы с тОлстой и в церковь сходили, и на кладбище я съездила – а надпись на камне еле заметна. И с этим прудом вообще непонятно. Мне иногда кажется, что эти плывуны, если это всё правда, что папа говорит, пруд специально для него организовали.

− Ну почему, мама? Говорят, перегрузили почвы, какие-то подводные воды из глубины бьют. Хорошо, что мы на севере. А то эта южная сторона – как другой город, как Лас-Вегас какой-нибудь.

− Может, стоило тёте Наде всё рассказать? Они же, Лор, всё со Стасом на ножах, пока тебя не было.

− Опять Стас нож хватал? – я испугалась.

− Нет. В переносном смысле. Интеллектуальный нож. Всё у них перебранки. Я думаю, вспоминаю, молодость. Я такая зацикленная с детства. Всё из-за меня. И почему-то из-за этих наших серёжек, которые мы с тобой продали.

− Если папа исчезнет, мне его будет не хватать.

− Да и мне будет не хватать, − просияла мама. – Кому я буду душу изливать? Пока тебя не было, мы с ним обо всём переговорили. Точнее – он молчал, а я всё рассказывала, рассказывала. Обо всём. И о снеге, который завалил в ту зиму, когда ты родилась, всё-всё заволил, так что и с коляской не проедешь. И о скандалах в поликлинике и на детских площадках, и в садике, и в школе. Обо всех-всех обидах и издевательствах. Понимаешь, Лора? Папа и при жизни меня слушал. Ему можно было рассказать всё, что угодно. Он же и мысли читает. Но так хотелось перед кем-нибудь выговорится. А тут всё-таки твой отец, не чужой человек, − мама замялась. – Бывший человек.

− Да не бывший он. В том-то и дело, − запротестовала я. – Душа его здесь, с нами, оболочка какая-никакая с нами, значит он человек, ну а если не человек, то плывун стопроцентный.

Мама ничего не ответила, она и не слушала меня, она смотрела в окно, на проносящиеся перелески, поля, на старенькие почерневшие избушки и новые однотипные коттеджи, на жуткие бараки и пятиэтажные хрущобы, на вереницу машин, скопившихся в очереди к шлагбауму.

− Мам! Он тебе деньги даёт?

− Я сама беру из кармана, − сказала мама, счастливо улыбаясь.

− Странно.

− Почему? Тебе можно, а мне нельзя? – улыбнулась мама.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 31.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: