Плывуны. Книга первая.Кто ты, Эрна?

Размер шрифта: - +

Глава третья. Серьги

Глава третья

Серьги

 

Кроме того, что я ненавидела рыболовов (да и теперь не питаю к ним любви), я ненавижу зиму. Это у меня с детства. У меня не было тёплой куртки-пуховика, как у других, мама в холод надевала на меня кофты, одна на одну. Кофты меня бесили. Они были не такие как у девочек в садике. У девочек были лёгкие, мягкие, флисовые – я теперь это знаю, тогда про слово «флис» и не слыхивала. Яркие кофты, с узором или в полоску, у меня же кофты были тяжёлые, жёсткие и колючие – бабушка вязала их крючком. Теперь я эти кофты обожаю, а флиски не люблю – они скатываются. Шерсть же никогда не скатывается. Вот эти кофты надевала на меня мама, в том же вязаном стиле шапку. А у девочек были совсем другие шапки, они были из трикотажа как шлемы, или балониевые ушанки искусственным мехом внутрь. И потом обувь. У девочек были лёгкие непромокаемые сапоги, а у меня какие-то потрескавшиеся сапожки, ещё мамины. Весна тоже стала для меня мукой. Весной, когда все оголялись, когда бушевали почки и трава, я наоборот одевалась чересчур жарко. Я не могла сразу начать ходить в футболке, я стеснялась…

Теперь же в холодную зиму кофты на меня никто не надевал. И я дико мёрзла. Если наступали холода, дутые куртки и пальто начинали ходить по улицам. Я всегда удивлялась. Люди покупали себе одежду на неделю, две, максимум на месяц, тратили деньги. Ходили яркие, праздничные, похожие на цветных, синих и черных снеговиков и снегурок. У нас же юг. Но климат резко-континентальный. Ночью холодно, а днём тепло, по количеству солнечных дней в году мы на втором месте по стране. Каждую зиму я молила Бога, чтобы было потеплее. Пусть снег, – пусть!− но плюс два-плюс четыре – не меньше, ни в коем случае не меньше! Ночью, если мороз, то днём – гололёд. Сколько у нас в многоэтажке переломанных старушек. Все так и валятся в гололёд и ходят потом с подвешенными руками и с двумя палками вместо одной, а то и на костылях прыгают. На костылях обычно дяденьки, и не только в гололёд. Мужики и летом летают, без всякого гололёда. У них же рыбалка: наливай и пей.

К гололёду в нашем городе готовятся. Кто на подошвы пластырь клеит, кто специальные присоски резиновые, что-то вроде стелек, но наружных. Тётя Надя-толстая тоже часто шлёпается в гололёд, раз в три года (а именно с такой частотой случаются у нас непродолжительные морозцы) она покрывается синяками. В этом ноябре с ней случилась комедия. Все шли по льду – это была большая замёрзшая лужа. А под тётей Надей лёд провалился, и она ноги по щиколотку промочила. Ботинки у неё были из замши, такие хорошие ботинки, тёмно-синие. Подпортил сильно им внешний вид этот провал. Но главное не это, а главное то, что она провалилась, а люди стали смеяться. Хорошо какой-то человек в высоких сапогах, двинулся к ней, подал руку и рывком помог ей из лужи в два шага выйти. Она на следующий день прибежала к нам (я как раз из Плывунов вернулась, а папа с работы) и стала рассказывать о мужчине в высоких сапогах:

− Такой галантный, только со зрением что-то, в очках. Но я и на слепого согласна, − она задумалась: − нет, не согласна, но он не слепой.

Мамы дома не было. Тётю Надю слушали мы с папой.

− Я что пришла-то? – тётя Надя сидела в шерстяных гольфах, вязаных, очень красивых, если бы не блёстки, пришитые к ним. Блёстки мерцали, как-то с вязаными гольфами это не вязалось…

− Нравится? – поймала мой взгляд тётя Надя.

Я кивнула:

− Мне нравится, что вы в полуботинках и гольфах. Это сейчас модно.

− Так замшевые всё сохнут. Мой новый кавалер, мой жених…

− Жених? – переспросил папа, он задумчиво размешивал ложкой сахар в кофе, всё размешивал и размешивал, мешал и мешал, брылял и брылял…

Тётя Надя с гордым видом стала чесать пятку о пятку:

− Да: жених. Он мне и гольфы эти подарил, и купил специальный состав. Надо пшикать на замшу и внутрь ботинок и тогда они, когда высохнут, не окаменеют.

− А-аа…

− Но я чего пришла-то, − тётя Надя достала коробочку, в каких обыкновенно продаются драгоценности. Коробочка была чёрная, чернее ночи: − Вот: он мне подарил серьги. А я смотрю: бриллианты необработанные. Это не ваши с мамой, случайно?

Я смотрела во все глаза: да! Это были они – прабабушкины серьги, которые мы в начале года продали в ломбард.

− Не наши, − жёстко сказал папа.

− Да ясно, Стас, что не твои. Ты гол как сокол. А ещё с работы ушёл.

− Я психологом работаю.

− Психолог, − скривилась тётя Надя и её три подбородка затряслись в бешеном танце. – Сколько тебе платят, психолог? В магазине-то у тебя стабильный доход был, должность не самая последняя. Супервайзер! Общение опять же с людьми, не с психами. А теперь что ты заработаешь? А девочка в таком возрасте, много расходов.

Дело в том, что, во-первых, тётя Надя думала, что папа – это по-прежнему Стас. Насчёт того времени, когда папа был ещё плывуном, сгустком энергии в рыбацком костюме, у тёти Нади была своя фантастическая версия, что папа и не умирал, а жил всё это время с мамой, что у него были на это веские причины, он от кого-то скрывался, а похоронен был его близнец. Она считала, что летом он поссорился со своей мамой, моей бабушкой, и поэтому жил у нас, а сейчас вернулся обратно. На кладбище тётя Надя не ходила, и не собиралась, про даты на каменной плите она ничего не знала. Жила в своей правде, по выражению мамы. Тётя Надя была уверена в разных потусторонних силах, выдумка про близнеца папы и про то, что папа не умирал, казалась ей правдоподобной, она в неё верила. Болезненное воображение тёти Нади стало пограничным после постоянных просмотров сериалов и историй о пришельцах. Её любимым фильмом была история про каких-то пришельцев в чёрных одеждах.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 31.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: