Поцелуй василиска

6-3

В темном парчовом халате, расшитом серебряными драконами, генерал возвышался надо мною подобно статуе из черного мрамора.

– Вам запрещали входить в эту комнату, – глухим голосом произнес он. – Почему вы ослушались?

– Я не…

Он покачнулся и хлопнул дверью так, что задрожали стены. Ярость разливалась в воздухе, текла от хозяина замка вместе с восточным приторно-сладким запахом. Хотелось бежать – вот только куда? Хотелось провалиться сквозь землю, но такими талантами я не обладала.

– Мне надоело терпеть ваши глупости, Мэрион, – медленно заговорил генерал, держась одной рукой за стену и перегораживая проход. – Я стерпел ваш побег через окно и выходку во время венчания. Но вы вторглись туда, куда строжайше запретили входить!

– Я не собиралась… – тихо ответила я, уже понимая, что мои слова звучат как глупое оправдание. Письмо жгло руки, в висках колотился пульс.

– Конечно, не собирались, – желчно усмехнулся генерал. Он слегка покачивался, как раздувшая капюшон кобра, слова звучали приглушенно и невнятно. Наверное, был пьян, но от этого не менее опасен.

– Я вышла по… попить. И заблудилась. Один из ваших слуг пообещал показать мне дорогу, но запер здесь, и…

– Довольно! – генерал качнулся и приблизился на шаг. – Я не желаю слушать ваших оправданий! Наверное, я дал вам слишком много свободы? Наверное, вы подумали, что можете издеваться надо мной? Рыться в моих вещах? Читать мою личную переписку?!

– Никто не собирался издеваться, Ваше Сиятельство! – с достоинством ответила я. – Вот, видите? Кладу письмо на место, – я медленно и аккуратно свернула листок и положила его в шкатулку, показала чистые ладони. – Мне жаль… действительно жаль, что так вышло. Я вовсе не собиралась совать нос в историю вашей семьи.

– Ах, вам жаль! – губы генерала искривились в ядовитой усмешке. – И много ли вы успели узнать, моя дорогая?

– Немного, – честно призналась я. – Но достаточно, чтобы понять, отец не любил вас. Так стоит ли бередить душу и хранить эти письма и эти портреты?

– Стоит! – зарычал генерал и саданул в стеллажи кулаком. Полки закачались, книги повалились на пол и застучали о паркет, как крупные градины. – Не вам указывать мне, дорогая Мэрион! Это из-за него! – генерал вытянул палец и ткнул в порезанный портрет. – Из-за него я стал таким, какой есть. История стара, как мир, и столь же скучна, – он желчно усмехнулся, и в глубине очков сверкнули золотые искры. – Молодой и капризный богач заинтересовался дочерью мельника и овладел ею помимо ее воли и воли ее отца. Бедняжка забеременела, и тогда богач приказал избавиться от ребенка. Но дочь мельника была очень горда и богобоязнена, и отказалась брать на душу грех. И тогда, – генерал наклонился, вглядываясь в мое лицо. Я застыла, загипнотизированная его пылающим взглядом. – Тогда он решил отомстить страшной и изощренной местью. За большие деньги мой отец, герцог Мейердорфский, купил у заезжего мага сердце василиска, измельчил в порошок и поднес моей матери в питье. А дальше… вы знаете, дорогая Мэрион, что случилось дальше?

Я мотнула головой, слабея под тяжелым взглядом василиска.

– Случилось непредвиденное, моя пичужка, – продолжил генерал, понизив голос до свистящего шепота. – Какие-то невидимые силы, может бог, может дьявол, вмешались и сделали так, что весь яд, предназначавшийся матери, впитал в себя плод, который она носила под сердцем. Дочь мельника, Ивонна Мюллер, выжила. И родила чудовище. Меня.

– Мне… мне жаль, Дитер… – сердце кольнуло болью, я протянула руку в порыве дотронуться до его плеча. Жестокие слова, только что прочитанные мною в письме, обрели пугающий и отвратительный смысл.

– Да, моему отцу тоже было жаль, – глухо ответил генерал, откачнувшись от моей руки. – Он надеялся, что если не удалось убить меня во чреве, то я сам, при рождении, убью свою мать взглядом. Но этого не случилось. Проклятие вошло в силу не сразу, лет до десяти у меня было довольно обычное детство. Обычное для бедняка, разумеется. Я очень хорошо знаю, моя пичужка, что такое работа на мельнице от рассвета и до заката солнца. Знаю, сколько ударов кнутом выдержит человек, прежде чем потеряет сознание. Шрамы на моей спине не дают этого забыть. А вот у вас гладкая кожа, – он провел по моей щеке ладонью, и я задрожала не то от омерзения, не то от страха. – Мачеха не била вас, правда? Не решалась портить товар.

– Я не товар! – сквозь зубы выдавила я.

– Конечно, – без улыбки ответил генерал. – Конечно, да. Вы – товар, я – проклятый выродок. Каждый несет на себе печать предназначения. От него невозможно избавиться, невозможно отмыть, как грязь, не срезать с кожей, как клеймо. Только вынуть вместе с душой, с последним вздохом. Оно навсегда с вами, моя пичужка. Так стоит ли трепыхаться?

– Стоит! – выкрикнула я ему в лицо и сжалась пружиной. – Лучше бороться и пытаться хоть что-то изменить, чем упиваться жалостью к себе! Ваш сад превратился в кладбище, а эта комната – в склеп! – я махнула рукой, обводя помещение. – Зачем хранить вокруг себя статуи мертвых жен? Эти оскорбительные письма? Портрет человека, который приносил вам только несчастья и боль? Чтобы снова и снова ковырять рану?! Дайте ей зажить!