Почти понарошку

Размер шрифта: - +

1

Просыпался долго. Еще дольше заставлял себя выбраться из постели – на работу категорически не хотелось. Хотелось в отпуск. Который, впрочем, был не за горами. 
И эта позитивная мысль стала решающей, подвигнув Германа Липковича решительно проследовать из спальни в кухню. Кофе должен был убедить в правильности намерений. Но вместо этого мерные звуки капель в кофеварке навевали желание вернуться обратно в кровать. 
Герман чертыхнулся и поплелся в душ. Поплескаться не удалось. Ровно через три минуты и восемнадцать секунд раздался стук в дверь. 
- Гера, ты там долго? – голос Юльки звучал жалобно и сонно. 
- Недолго, - ответил Герман, усиленно сгоняя холодным душем сон. 
- Ну Герааа! - снова протянула Юлька. Потом, судя по звуку шагов, ее понесло в смежное с ванной помещение, где она и застряла еще на несколько кратких минут. 
- Что случилось? – спросил Липкович чуть позднее, отхлебнув кофе, когда и Юлька, наконец, добралась до кухни. 
К этому моменту он был одет, выбрит и благоухал одеколоном, подаренным на День святого Валентина. Она улыбнулась и оторвала взгляд от пудреницы, в которую внимательно разглядывала веки, сейчас чуть более припухшие, чем обычно. 
- Ничего не случилось, - сообщила Юлька, четко произнося каждый звук. У нее была потрясающая дикция. С таким артикуляционным аппаратом впору работать на телевидении. С такой внешностью – тем более. Самое место в кадре. Она быстро припудрила нос и тени под глазами и полюбопытствовала: - А должно было? 
- Ну мало ли… - отозвался Герман и, разглядывая Юльку, поинтересовался: – Ты как, со мной? 
- Не-а, - мотнула она головой. – Я в универ. Это надолго. Надеюсь, прикроешь меня перед великим и ужасным? Кроме пациентов, у меня еще отчет. 
Юлька проходила интернатуру и настоящим врачом ее пока ни Липкович, ни, тем более, великий и ужасный, не считали. И многое сходило ей с рук. 
- Прикрою, но не вводи это в систему, - поморщился Герман. 
- Ты же меня знаешь! 
Липкович буркнул в ответ что-то малоразборчивое и заговорил о другом: 
- Сегодня вечером буду поздно. 
Ее бровь приподнялась, она захлопнула пудреницу. И заинтересованно посмотрела на Германа. 
- Встреча старинных друзей, - пояснил он и поднялся из-за стола. 
- Бабы будут? – хмыкнула Юлька. 
- Ревнуешь? – весело спросил Гера. 
- Я не ревнивая. Гуляй. Но если придешь под утро, кроватку сам найдешь, укладывать не стану. 
- Как скажешь, - согласился он. 
Добравшись до клиники без приключений и задержек в пробках, Герман Липкович, успешно оправдывающий надежды своего профессора-нейрохирурга, сперва занялся бумагами Юльки. У самого Липковича оставался единственный пациент, да и тот сегодня выписывался. Остальное все после отпуска. 
В ноутбуке что-то негромко погромыхивало, отдаленно напоминая музыку, под которую легко составлялся отчет. Свою профессию Герман выбирал сознательно, и она ему нравилась. Но нельзя было не признать, что дни тишины и покоя дороги ему так же, как и наполненные работой и людьми, когда вечер наступал слишком быстро и неожиданно, и хотелось поскорее добраться домой, завалиться на диван, бездумно переключать каналы в телевизоре и слушать возню Юльки, временами не в меру активной. 
Например, в прошлом месяце она переклеила обои в прихожей. Почти самостоятельно. Утром он уходил на работу, и ничего не предвещало перемен. Вечером пришел в разгром. С обрывками бумаги на полу, сдвинутым шкафом и торжествующей Юлькой, встречавшей его словами: «Нам надо сюда еще зеркало повесить!» До выходных идея купить зеркало позабылась. Она потащила его за город кататься верхом. Конный спорт был великой страстью семьи Нескородевых. В том числе и Юльки. А еще, имея медицинское (ну, какое получилось) образование, она была страстной поклонницей нетрадиционной медицины. И бесконечно ставила эксперименты на своих близких. Слава богу, хоть не на пациентах. 
Вечерами она то усаживалась вязать бесконечный свитер на спицах под сериалы, то надевала наушники и учила польский, старательно проговаривая звуки, то тащила Германа на очередную вечеринку. Иногда убегала сама, предварительно побухтев, что он то ли пещерный человек, то ли человек в футляре, то ли лежачий камень – каждый раз по-разному. Но интерпретировалось в основном одинаково: «От твоей самоуглубленности я задыхаюсь!» 
Словом, их жизнь была… увлекательной. Скучать точно не приходилось. Во всяком случае, ежедневные сюрпризы казались забавными и иногда даже милыми. 
Неожиданно, отвлекая его от вялого рассудифилиса и планирования дальнейшей жизни или ближайших месяцев, раздался стук в дверь. Та, чуть скрипнув, отворилась, и в кабинет просунулась голова великого и ужасного. 
- Сам-один? – спросил он прокуренным голосом, от которого обычно дрожали подчиненные. Но сейчас он звучал миролюбиво. 
- А кого еще надо? – усмехнулся в ответ Липкович. 
- Никого не надо, но у тебя если не пациенты, то Нескородева, - развел руками зав. отделением и прошел в помещение. Не спрашивая разрешения, уселся напротив Германа и серьезно посмотрел на него. – Ну, так чего? Радовать будешь, или мне вешаться? 
- Вот любите вы крайности, ИванСаныч, - покачал головой Герман. – В отпуск я все равно ухожу послезавтра, и не уговаривайте! 
- Иди к черту со своим отпуском! – рявкнул великий и ужасный. – После отпуска тебя здесь искать или… где там?.. в Цюрихе твоем? 
- Я по-немецки на слух плохо понимаю. 
- Руки у тебя без языков свое отрабатывают. Так что не юли давай! 
- Ладно, ладно, - Герман откинулся на спинку стула, - куда я от вас… Во всяком случае, пока. 
- Чего? – охнул Иван Александрович. – Отказался? 
Липкович кивнул. 
- Чай, кофе? 
- Вот дурак… – пробормотал великий и ужасный и тут же отозвался: - Чай, конечно! Ты хоть соображаешь, что там клиника одна из лучших в мире, а? 
- Ну я же пока еще не лучший в мире, - Герман включил чайник и достал заварник. – Всему свое время. 
Великий и ужасный вертел головой, недоуменно следя за движениями Липковича, а брови его достигли наивысшей точки вечно хмурого лба. Впрочем, за счет завидной плеши могли выползти и на макушку. 
- Гера, тебе сколько лет? Тридцать есть? 
- Скоро будет, - отозвался Герман, - это важно? 
- Да я в твоем возрасте о таком предложении не мечтал! Потом может не быть. А ты… Нескородева не пускает? 
- Вот сейчас не понял, вы хотите, чтобы я бросил клинику? 
Герман налил в заварник кипяток и сжал под прессом чайные листья. 
- Нет, черт подери! Я еще в своем уме. Но это твоя жизнь. И… чтобы тебе было понятно – ты совершаешь ошибку. Это тебе кто угодно скажет. А приходится мне! Это вообще ненормально! 
- Вы хотите об этом поговорить? – рассмеялся Герман. 
Поставил перед великим и ужасным огромную «персональную» чашку с чаем, а со своей расположился в кресле. 
- Да, хочу. Еще раз по порядку. Ты уже отказался? Или только планируешь отказаться? 
- Отказался, Иван Александрович. 
- Значит, есть альтернатива. Какая? 
- Сначала женюсь и заведу наследника, - довольно заявил Герман. – Потом подумаю о диссертации. Дальше – посмотрим. 
Великий и ужасный хмыкнул и отпил чаю, на некоторое время зависнув. Потом оклемался. Обычно этот процесс занимал у него секунд пятнадцать, не больше. 
- Так, - выдохнул он. – Вот это уже серьезный разговор. Значит, решил? Баста? 
- Решил. 
- Вот же… Ну, поздравляю… Когда? 
- Даты пока не назначали, но вам обещаю сообщить лично. 
- Ты предложение-то уже сделал, светило? 
- Мы с Юлькой живем вместе почти три года. Самой собой, что однажды поженимся. 
- Ну да… - протянул Иван Александрович. – Нескородева или Цюрих… В Цюрихе бы тебе не пришлось за нее пахать. Вот же стрекоза! 
- Я и здесь за нее не пашу. Посильная помощь будущей коллеге, - улыбнулся Герман. 
Он знал, что Иван Александрович терпит Юльку в клинике только из-за него, но предпочитал делать вид, что не догадывается об этом. 
- Ну, ну, - крякнул великий и ужасный, который тоже прекрасно понимал, что спорить с Липковичем о правильности его выбора в том, что касается Нескородевой, бесполезно. Но все же не выдержал и развил свою титаническую мысль: - Ну, ну. 
- Ну… на том и порешим? – поинтересовался Герман и глянул на часы. – Сейчас Григораш явится. Выпишу его – и свободен, слышите? Звонить только в случае атомной войны. 
- Да слышу, слышу! – буркнул великий и ужасный, отодвинув от себя все еще не пустую чашку. – Надеюсь, до войны не дойдет. В отпуск-то куда? 
- Так я вам и сказал! – рассмеялся Липкович. 
- Не боись, вертолет за тобой присылать не буду, - хохотнул Иван Александрович и, поднявшись, протянул Герману руку. – Ну… хорошо отдохнуть. И это… я рад, что ты остаешься, но ты все равно дурак.
- Спасибо на добром слове, - ответил Герман со смехом и пожал протянутую руку. – В следующий раз уеду от вас, обещаю. 
- Я запомнил. Свадьба. Наследники. Диссертация. Раньше не отпущу. Сам напросился! – с этими словами великий и ужасный покинул кабинет Липковича. 
Герман лениво потянулся и вернулся к бумагам. Доделал отчет, оформил выписку Григораша. 
Снова думал о Юльке – когда она скажет ему. Эта чудачка, похоже, решила, что если он нейрохирург, то не догадывается ни о чем. Он улыбнулся и взглянул на ее фотографию на столе. Его устраивало, как все складывалось. К тридцати годам иметь профессию, работу, жену и ребенка. Жизнь удавалась, и потому можно было позволить себе верить, что будут впереди еще и Цюрих, и, может быть, предложения получше. 
Липкович довел порядок на столе до идеального, и делать стало нечего. 
- Ничего не изменилось? – набрал он Валеру. 
- Ящик пива у меня в холодильнике. Рыбка на любой вкус. Заедешь за мной, или мне трамваем добираться? 
- Заеду, все равно делать уже нечего. Пока доберусь, и ты освободишься. 
- Давай. Если что, у меня 112 кабинет. Не заблудишься. 
Герман громко рассмеялся, почти до слез. 
- Даже если бы хотел, уверен, каждая медсестра вне зависимости от возраста с радостью проводила бы меня к тебе. 
- Уймись, Липкович, по морде дам. А у нас роддом, не травма. Так что первую помощь не гарантирую. 
- Ладно, ладно, я сегодня добрый. 
- Оно и видно. Я через час освобожусь. Подъезжай. 
Липкович добирался на другой конец города чуть дольше. Машину припарковал недалеко от входа и легко взбежал по крыльцу. Оглянувшись по сторонам, мимолетно улыбнулся нестройным рядам мамашек разной степени кондиции и уже двинулся в сторону означенного Валерой кабинета, когда в голове что-то тревожно звякнуло. 
В ярко освещенном больничном коридоре, прикрыв глаза, сидела Юлька. На лице ее, сливавшемся с бледной стеной, на которую она откинула голову, выделялись лишь темные дуги бровей. И в какой-то момент все стало настолько очевидно, что в душе его похолодело – уж лучше бы не понимать. Черт его знает, сколько он простоял, глядя на нее и зная, что она его не видит. Может быть, несколько бесконечных минут. А может быть, и секунды. Ему показалось, что долго. 
Потом Герман метнулся к ней, но не успел и рта раскрыть, как рядом нарисовалась медсестра из разряда «особенно сердобольных». 
- Вот и молодец, что позвонила своему-то, - закудахтала она, но звуки ее голоса пролетали мимо него, - куда ж тебе в таком-то состоянии? Что-то тебя, милочка, совсем развезло… 
Тут Юлька подняла глаза и увидела его. Герман зло усмехнулся, разглядев отразившийся в них ужас. 
- Я такси вызвала, - негромко отозвалась она, по инерции отвечая неравнодушной тетке. 
А он еле сдерживался, чтобы не разораться прямо здесь, в коридоре. Медсестра предусмотрительно ретировалась, когда он бросил на нее тяжелый взгляд. 
- Отменишь, - проговорил Герман медленно и отчетливо. Крепко ухватил Юльку за руку и поднял со стула. – Поехали! 
Ее глаза сверкнули. Руку выдернула. Она всегда так делала, когда готовилась нападать. 
- Ты здесь откуда? – прошипела Нескородева. – Следил, что ли? 
- Ты сейчас серьезно? – зло усмехнулся он в ответ. 
- Как никогда. В любом случае, можешь начинать читать нотации. Я готова послушать. Все равно хреново. 
- Поехали. Или здесь понравилось? 
- Да какая разница где! Сегодня ты должен был явиться домой поздно ночью и пьяный. И утром ничего не заметил бы. А раз так, то пофигу! 
- Мне не пофигу! – Герман снова подхватил ее под руку и потащил к выходу. 
Дорогой до машины она молчала. Молчала в коридоре. На крыльце. Пока он открывал дверцу и усаживал ее. Как только он сел возле нее сам, она будто завелась. Взгляд снова вспыхнул, резко повернула голову, но от этого движения поморщилась. И сдавленно заговорила: 
- Молодец. Поймал с поличным. Орден тебе за бдительность. Так как ты здесь очутился? 
- Почему ты мне ничего не сказала? Почему решила сама? – гнул он свое. 
- А как я должна была решать? Тебя спрашивать? Когда точно знаю, что мне это сейчас не надо? Мне! Это я из жизни выпаду на энное количество лет. 
- Что за каменный век? – удивился Герман, сосредоточенно глядя перед собой. Хорошо, что нужно следить за дорогой, и можно не смотреть на Юльку. – Он такой же мой, как и твой. Я имел право знать. От тебя! 
- Вот я сейчас не пойму… Это меня от твоей положительности подташнивает, или наркоз еще не отошел. Ты меня не слышишь, Гера! Это моя жизнь. И я сама в состоянии разобраться, на что ее тратить. Дело не в том, что я детей не хочу. Дело в том, что эта беременность – не вовремя. 
- То есть на меня ты готова тратить свою жизнь, а на моего ребенка – нет? Здо́рово! 
- Да при чем тут!.. – Юлька откинула голову на спинку сиденья и засопела носом. В мозговой коробчонке явно происходил активный мыслительный процесс. Потом по лицу ее расползлась улыбка, и она медленно подняла взгляд на Липковича. – Ладно, сам напросился. Я понимаю, что ты сюрприз собирался сделать со своим Цюрихом. Но вот именно ребенок в наш отъезд точно не вписывался. Может быть, потом. 
- Конечно, не вписывался, - согласился Герман. – Именно потому я и отказался от этого предложения. Свадьба, ребенок – семья важнее. 
Юлька охнула и подскочила. Мотнула головой, словно не верила услышанному. И на всякий случай уточнила: 
- Отказался? От контракта? Ты? 
- Я. 
И тут она тоже зависла. Как давеча Иван Александрович. Но времени, чтобы прийти в себя Юльке нужно было больше, чем ранее начальству. Когда сказанное дошло до ее сознания, она в очередной раз тряхнула светлой головой и отчетливо, как она умела, произнесла: 
- Идиот. 
- Я тебя тоже люблю, - сказал Герман зло, но чувствовал себя скорее огорошенным ее поступком. Задевало и то, что она сделала, и то, что приняла решение в одиночку. И смириться с этим он не мог. Не сейчас. 
- Ни хрена, - прошипела Юлька. – Не любишь. Думаешь, что любишь. У тебя план! План капитального строительства собственной жизни. И меня ты в свой чертов план записал под четвертым пунктом. Школа. Универ. Работа. Жена. Пятый – ребенок. Шестой – диссертация. Да? Угадала? 
- А ты любишь? – Липкович бросил на нее быстрый взгляд и снова уставился на дорогу. 
- А я не знаю! Я не знаю, можно ли любить человека, который даже мечту отбросит за ненадобностью, если она не укладывается в его расписанную по минутам жизнь! Ты же на экспромт не способен! Я с тобой чахну. Я три года пыталась, но я не хочу… А ребенок – это слишком серьезно, чтобы рожать, когда не уверена в правильности выбора, понимаешь? 
- Понимаю. Не рожать, потому что это мешает контракту – вот это серьезно. 
- Не передергивай! Ты понимаешь, о чем я! 
- Нет, Юль. Не понимаю. Думал, понимаю. Теперь… Да черт возьми, как ты могла?! – заорал он и шарахнул с силой ладонями по рулю. 
- Молча! Залет – моя ошибка, не твоя. Ты не должен был об этом знать. Какого черта тебя вообще понесло в этот проклятый роддом? 
- Друг у меня там работает! Тот самый, с которым я должен был встретиться. 
- Черт! – психанула Юлька и снова откинулась на спинку кресла. – Меня сейчас стошнит. Можешь ехать нормально? 
Герман молча кивнул. Он словно уперся в стену, за которой была пустота. Такая же пустота была и внутри него самого. Что может быть дальше? Делать вид, что ничего не произошло? Или послать все к черту: прожитое вместе, планы, саму Юльку… А что делать с тем, что он ее любит? 
- Нам лучше сейчас разойтись, - ее звонкий голос прозвучал достаточно громко, чтобы перекрыть рев двигателя. 
- Уверена? – спросил он спокойно, почти равнодушно. 
- Уверена. У нас разные приоритеты. На прошлой неделе я поймала себя на мысли, что мне приятно, что за мной Завадский бегает. А раньше раздражало. 
- Он способен на экспромт? 
- Не попробуешь – не узнаешь. 
- Успехов! – буркнул Герман. 
- И тебе тоже всего… хорошего, - она помолчала, снова задумавшись, и отвернулась к окну. А потом тихо добавила: - И вовсе не обязательно расставаться врагами. Отвези меня к моим. Пока будешь в отпуске, я отопру от тебя свои вещи. Вернешься – поговорим. 
- О чем? 
- Я отдам тебе ключи, ты пригласишь меня выпить кофе. И мы оба поймем, что все правильно. 
- Ты это уже понимаешь. Давно? 
- В данную конкретную минуту – окончательно! Гера! Ты себя слышишь? Я тебя бросаю, а ты на меня наорать даже не можешь по-человечески! Это ненормально! 
- Я люблю тебя, - сказал он негромко, будто это объясняло все на свете. 
- Вот сейчас жалостливо получилось. Я тронута. Но, честно говоря, если б ты мне за аборт по роже дал, я бы в нас больше верила. 
Они больше не сказали друг другу ни слова. Пока добрались домой, пока она собирала вещи, пока он вез ее к родителям. Герман до последнего ждал, что она передумает, остановится, что-то скажет, обернется. И знал, что этого не случится. Юлька всегда отличалась решимостью – она умела вырывать с корнем. В отличие от него… 



Марина Светлая (JK et Светлая)

Отредактировано: 16.03.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться