Под красным покрывалом

4.

[17 апреля 2015 года]

И только вчера Герман осознал, чем именно сказывается невинное заимствование приговорённых к уничтожению вещей.

Илона всегда повторяла: «Нам всем воздастся по заслугам». Он не собирался ни выбрасывать, ни сжигать сумку Вестника — более того, он переписал содержимое всех материалов, которые он в ней обнаружил, чтобы у него остались копии, когда придёт черёд их возвращать. Через него прошли тайные достижения человеческого разума — рука не поднимется пустить такие вещи в расход. Кощунство!

Оставалось молиться, что это не следствие кармы и не месть стоящей за Вестником безымянной силы, что обрушилась на него за непослушание.

Вчера Герман столкнулся со страшной бедой.

Ирма не сумела проснуться. Буквально несколько дней назад он узнал от неё, что уже больше года она увлекается астральными путешествиями. Её душа воротилась — но не в оковы плоти. Он обливался слезами, сокрушённый шоком, тормошил её неподвижное тело, а к голове подкатило осознание, что совсем скоро единственный родной человек очутится перед ним на операционном столе. Что бы он ни пытался сделать, как ни пытался разбудить, тело молчало, а говорил лишь призрак, привязанный к нему последней надеждой на жизнь.

Так пора же разбудить и того, кто всегда возвращается цельным.

Не стесняясь шума, не боясь быть застанным врасплох, Герман ворвался в холодильник и открыл ячейку, где хранилось тело спящего Вестника. Выдвинув поддон, он сдёрнул красное покрывало и подвязал его вокруг пояса подопечного по типу саронга.

— Так, Вестник, срок на исходе. Слышишь ли ты меня там или нет, но ты должен услышать, — полушёпотом заговорил Герман и склонился над его левым ухом. — Ты вроде бы у нас доктор. Даже лучше — целитель. Теперь мне нужна помощь. Я тебе уже достаточно помог. А если ты мне в ответ не поможешь, я приму такие меры, которые тебе не понравятся.

Но он молчал. Вестник не подавал никаких признаков движения и сознания.

— Не притворяйся, я знаю, ты живой, — выпрямившись, процедил Герман. — Просыпайся. Давай!

Он похлопал его по щеке, затем по другой, ещё хлеще, залез под веки, силой поднимая их с бледно-серых глаз. Безымянный рыжий доктор недвижно лежал перед ним восковой куклой.

Точно так же лежит у него дома и Ирма, до которой не добудиться, и не добраться до той ниточки, что связывает душу и тело, не поддёрнуть, не дать ей собраться.

— Дьявол… — прошипел Герман. — Ну же, чёрт. Возвращайся! Вставай!

Прокатившимся сквозняком захлопнуло двери холодильника. Герман дёрнулся, на коже проступили мурашки. Предчувствуя незримое присутствие, он опустил со лба на глаза спиритические гогглы и сквозь их стёкла обвёл взглядом помещение.

Одно и то же. Пустынный зал, холодильные камеры, пустая каталка у двух столбов… Живая аура, слабо доносящаяся за одним из них.

Такая же аура билась внутри Вестника. Живой, болванчик.

Потормошив его за плечо, Герман чётко направился к колонне и заглянул за неё.

— А ну, нечего подсматривать!

Девичий вскрик заложил ему уши.

— Лера?

Девушка резко выпрямилась перед ним, осмелев, и дёрнулся собранный на затылке хвостик.

— Да. Я. И я требую объяснений.

Герман не удержался от подначивающей улыбки:

— Ты же говорила, что не любишь лезть в чужие дела.

— Не сегодня, — парировала Лера.

Их словесное противостояние, однако, быстро прервалось резким хрипом. Лера вскрикнула и, забыв про всё, прижалась к плечу Германа.

Вестник задышал.

Они оба кинулись к нему, взяли за руки. Его веки задёргались невпопад, тяжёлое дыхание также сбивалось с ритма.

— Давай, давай, выбирайся уже! — суетился Герман, пока Лера растирала Вестнику грудь. — Вставай, мир живых тебя ждёт!

— Рыжий, ты сможешь! - кричала и она. - Давай же! Очнись!

***

Рыжий? Да, иногда его и так называют.

…печаль, страх, чья-то печаль, я обязан помочь…

Лампы замигали, потускнев. По потолку от верхних щелей дверей единым потоком расползлись тени, напоминая вьющуюся лозу. Они чётко двигались к одной цели…

…нужно проснуться, почему так тяжело, я должен!..

Как ужаленная Лера отпрянула от поддона и вжалась в соседние дверцы камер. Прокравшаяся через потолок сила оттолкнула Германа, спустилась дальше, обвила сухие лозы вокруг рук Вестника.

И, наконец, он разом вскрикнул и распахнул глаза. Густой молочный свет забился между ними, пока дух зримо обращался в мохнатую паучью массу, нависнув прямо над ним. От бесформенной туши с тонкими вьющимися лапками расходились новые тени, клейкой паутиной оплетая морозильную камеру.

«А я искал тебя», — точно такой же липкий голос оплёл разум Вестника, лапки-лозы скручивались вокруг его тела. Десяток вылупившихся бусин отражал его лицо.

«А я и не прятался», — Вестник оскалил зубы и, оторвав руку от теней, схватил духа за горло... если возможно так обозвать это сужение между головой и тушкой.

И внутренний свет, до того сдерживаемый, вырвался сквозь кожу. Вспыхнул взрыв белизны и золота, ветром всколыхнув пространство. Ворс паучьего духа заполыхал, часть лапок отвалилась и растаяла тёмным туманом. Опутавшие тело лозы также растворились, пока дух корчился под действием «инъекции» света.

А среди его захлёбывающихся хрипов слышались слова ритуала...

Аранвиск. Это его имя пропевали те парни и девушки. Его неоднократно изгоняли из мира живых, а ему неймётся. Немало же он оставил после себя в Средних веках упоминаний и сводов специальных действий, способных призвать его в любую точку планеты. Его манией крови часто пользовались во время жестоких боёв, дабы выиграть преимущество. А он пользуется доверчивостью неучей. Вот и приходится биться с ним раз за разом, кормить золотом, выжигать хаос. Та погибшая десятка и не подозревала, к кому обращалась, что не все способны дать то, что просят. Такие, как Аранвиск не несут за собой ничего, кроме смерти.