Под Золотыми воротами

Размер шрифта: - +

5

Лодка с разлета врезалась в речной песок. Любим выскочил на берег, выставляя вперед весло, второе он кинул Могуте, до этого успевавшего только уклоняться от вражеских мечей. Оттесняя порядком выдохшегося Мирошку, оба богатыря пошли в наступление.

- Что, Горяйка, за полюбовницей своей пожаловал? – усмехнулся Любим, взмахом увесистой деревяшки заставляя отпрыгнуть онузского петуха.

- Себе ее оставь, Марью отдай! – рявкнул Горяй, кидая злой взгляд в сторону лодки.

- Я не для того беглянку сейчас вплавь в студеной водице догонял, чтобы невесть кому ее отдавать, - Любим говорил это не для Горяя, а для онузских воев, чтобы о дочери посадника не пошло дурных сплетен.

- Я ее жених, - сквозь зубы процедил петушок.

- Ярополка выведи, женишок, так и поговорим.

Любим опять замахнулся. Горяй со своими воями попытались окружить владимирского воеводу, вклиниваясь между ним и Могутой. Заметив это, владимирцы встали спина к спине, прикрывая друг друга. Онузцы делали резкие выпады, стараясь задеть незащищенное броней тело противников. Любим то прикрывался, выставляя весло вперед, то бил наотмашь широкой стороной. Он краем глаза видел торчащую из травы рукоять меча, но пробиться к заветному оружию пока не мог. Один особо проворный онузский дружинник чуть не дотянулся до ребер. Разъярившийся Любим со всей дури махнул деревяшкой, и противник со стоном схватился за перебитое плечо. Горяй не сдавался, с очень крепким на вид воином по условленному знаку они одновременно рванули на Любима, но могучее весло оказалось вездесущим и плашмя огрело подручного по уху. Парень покатился в траву. Могута тем временем наподдал уже двоим, со стоном они ползали на коленях.

Любим видел за спинами нападавших, что бой идет и в самом лагере, но уже вялый и затихающий. Подбирая раненых и убитых, онузцы отступали к лесу, откуда очевидно и выскочили.

- Марья, я спасу тебя! Обязательно спасу! – заорал Горяй, делая своим знак тоже отходить. – Если тронешь ее, по кускам рвать стану, кишки выпущу и на кулак намотаю, слышал?!

- Больно испугался, - оскалился Любим, - волкам ли петухов бояться.

- Еще поквитаемся, - зловеще проговорил Горяй.

Оглушенные вои, хватаясь за головы, поднялись и поплелись следом за отступающими, вскоре онузцы исчезли из виду. Преследовать их никто не собирался.

Марья затихшим мышонком продолжала сидеть в лодке, поджав ноги.

- А вот теперь и любиться можно, - озорно подмигнул ей Любим, отряхивая от песка затоптанную ногами свитку.

- С козой пойди полюбись, - огрызнулась Марьяшка, выпрыгивая из дощаника.

- Вот так дочь посадника благонравная, а такие-то речи срамные ведет! – веселился Любим. – А ежели б я сейчас в камыши завернул, далась бы, а? – продолжал он донимать девчонку.

Ничего не ответив, Марья с горделивым видом побрела к стану. Подхватив сапоги и меч, Любим поспешил следом.

- Слушай, курица, а я вот не понял: ты меня от Горяя спасти хотела или Горяя от меня?

Марья продолжала с осанкой княгини ступать по траве, припечатывая ее мокрыми лапотками.

- А я бы с тобой слюбился, чай, Ярополка не хуже, уж знаю, как ладушку приласкать, - обнаглев, шепнул ей на ушко Любим.

- Думаешь, о брате припомнил, так можно гадости мне всякие срамные шептать! – сразу взвилась Марья. – Я к другим полонянам за тын пойду, со всеми буду. Я те не полюбовница, чтобы меня в шатре своем держать!

- Где хочу, там и держу.

- Вот Василько объявится, я ему все о тебе, охальнике, выложу. Он тебе ребра-то переломает!

- Этот сможет, - ничуть не обидевшись, подтвердил Любим.

- То-то же, - надменно кинула Марья через плечо. - Дай хоть весточку о брате родителям передать, - вдруг повернувшись, совсем другим просительным тоном вымолвила она, - хоть чем-то их порадовать.

И эта Марья была совсем другой, неизвестной Любиму – нежной, мягкой, беззащитной. И даже серые глазищи теперь были совсем не льдинками, а теплыми, лучистыми, как нагретые летним солнцем камешки.

- Передам, - смутившись, кашлянул в кулак Любим.

- Благодарствую, - прошептала она, опуская глаза.

 

В полном молчании они дошли до стана. Тот гудел как рой пчел. Владимирские вои перетаскивали на камышовые настилы убитых – и своих, и тех, что не успели забрать онузсцы; раненых укладывали, не разбирая свои или враги, под широкий навес вдоль тына. Марьяшка кинулась было к раненым, но Любим одернул ее:

- Нечего тебе тут смотреть, без тебя разберутся, - и опять отправил ее в ненавистный шатер.

Воевода подозвал Щучу:

- Сказывай.

Главный сыскарь виновато шмыгнул носом:

- Спасибо Марье Тимофевне, что сбежать надумала. Коли б ее не кинулись искать, так просмотрели бы. Одни из леса как лешаки вынырнули, да так скрытно, что дозорные не углядели, другие с полуночи камышом крались. Не думал, что они так-то могут.



Луковская Татьяна Владимировна

Отредактировано: 31.12.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться