Погост 1. I V

Размер шрифта: - +

Погост 1. I V

После девятого мне надоело пылиться в неторопливом темпе обычного школьного образования, и я по своему выбору, спустя неутомительных уговоров у маман пошел в экстернат, чтобы два года пробежать за раз. Все по вине тетушки Аннезки, она родила идею, что, если я закончу нормально школу и университет, мне удастся вырваться из-под семейного купола. Идея неплохая и очень удачная, которая во мне родила настоящее стремление удалиться из-под той крыши, так что окончил и сдал экзамены в конце девятого класса почти все на отлично. На все пятерки не получилось, только из-за нескольких учителей, они половиной своей были особы точно такие же невежественные и подверженные ограниченному, общему мнению – им бы учить детей, развивать их по правильному, но, нет, если ты малец из неблагоприятной семьи, коей по праву являлась семья Лигген, то и отношение к тебе должно быть соответствующее, вон бабка, бегает, позорит, кричит, точно полоумная, а остальные, остальные… Нет, слов юродивые, такой же и сынок, такой же блаженный, больной и глупый. Такие учителя меня не унижали в открытую, но занижали оценки и, если я отвечал на отлично, то всегда и может это происходило бессознательно, задавали последний роковой вопрос, на который я не мог ответить. Так было всегда. Ничего после экзаменов и небольшой волокиты с документами, аттестатом, я перешел в другую, находящуюся в отдалении, школу, где можно было учиться экстерном три раза в неделю и быстро все сдавать.

О слава древней мракобестии, что потчует на дне Тихого Океана и ждет пробуждения с рождения Земли, я слышал твой bloop, я поклоняюсь тебе неведомый владыка из Глубин и благодарен за предоставленную возможность учиться в учебном заведении, где не знали об моей скандальной семейке. С такими восхвалениями я уселся в тот день за парту рядом с незнакомым пареньком. Он был среднего роста, коренаст, шатен, глазами жидкими, светло-карими, стеклянными, но задорными, постоянная улыбочка сверкала на его прямых зубчиках, улыбка добродушная, с некоторым налетом насмешки и наглости, в остальном же был опрятен, чист и добродушен. Как только я уселся на единственное место рядом с ним, звали его, к слову говоря, Александр, то сразу услышал шепоток «Понятно, почему ты перешел учиться сюда», оглядел кратко меня еще раз и заключил «что-то ты болезненный и тощий; у тебя рахит?» и захлебнулся забавным смешком. Я посмотрел презрительно на него, не ответил. «Не обижайся, я только шучу от волнения, просто, видно в прошлой школе тебя колотили за твой странный вид», продолжил он. «Что с моим видом не так?», наконец с легким раздражением шепнул в ответ. Одет я был в непомерный древний черный свитер, облезлые джинсы с закатанными штанинами и дешевые кеды с тремя белыми полосками по бокам, пожалуй, тогда это и правда выглядело слегка экстравагантно, а сейчас так, даже и модно, сам видел похожие наряды на молодежи в Н-Н. Смешно, однако, как меняется человеческая культура одеваться. «Знаешь ли, в тебе есть нечто от эстонского беспризорника» продолжил мой сосед, легонько толкнул меня своим плечом и давай хихикать, но не злобно, а сговорщецки. Я хмурился, на то время меня уже перестали задевать насмешки со стороны окружающих, видно смирился с тем, что это всего лишь словечки обозленных голубчиков. Самое странное достигло меня через пару мгновений, я не подавал виду и по обычаю оставался предельно холоден, но к Саше, тому незнакомому сверстнику, я в первый раз, в ту самую минуту, сидя на первом уроке за неудобной партой в новом месте, почувствовал неподдельные и теплые чувства. Да, он шутил, много, беспардонно порой шутил и насмехался почти над всем и вся, но всегда в шутках его не было ни злости, ни укоров, лишь простецкий задор и доброта. Бывают такие люди, которые паясничают, смеются и над собой в том числе и делают это так ненавязчиво, что хоть и говорят правду, правду самую иногда низкую, прямо в лицо высказывают, но делают это так легко, что и обиды не чувствуешь, смеешься, понимаешь, что подтрунивают над тобой и все-таки из любви подтрунивают, не из злого умысла, а лишь чтобы повеселить скрасить время, так сказать. Но истинно говоря, симпатия к Саше появилась, не потому, что молодой паренек умел смело и не по возрасту прямо глядеть жизни в глаза, а потому что ко мне опять-таки в-первые отнеслись, как к обычному человеку и, не как к отпрыску смехотворного и скандального семейства, о котором в народе идет столько скользких, низких, пусть отчасти правдивых, предрассудков и баляс. Верна цитата: знание – приговор. Так и получилось, он подшучивал, развлекал меня, общался, а я ему помогал учиться, так как и любой другой подросток Саше был ленив и не понимал, что смертен, что те годы не вернешь, что без учебы и, или не имея смекалистых мозгов, в жизни нормально не устроится, мне же учиться не особенно нравилось, я скорее продолжал гореть идеей выучиться и сбежать куда-нибудь, может статься в другой город.

В ноябре или октябре, в общем и целом, осень полноправно вступила в свои права, осыпав Н-Н дождями и разноцветными листами, принесла по утру иней еще на зеленой травке и легкий парок из рта. В то время мы с Сашей общались вполне тесно, и он попросил дать ему почитать какую-то книгу, то ли «Сирены титана», то ли «Солярис», а может и «Сто лет одиночества» (читать паренек не особенно обожал, захотел почитать, только от моих бесконечных разговоров про литературу, они мне на то время отчего-то сильно вклинились в голову, особенно последняя, что вырвать на протяжении нескольких месяцев их не мог). Одну из этих трех книг, не вспомню точно какую, да и не в книге дело, дело тут заключалось в том, что тогда я продолжал относиться к людям с недоверием, следственно ни чем делиться с все еще чужаками не желал, особенно чем-то принадлежащим мне, личным. Мне чудилось, что меня в любой момент могут обмануть и, к примеру, не вернуть вещь, тем более книгу, которую почитал и на которую экономил деньги на обеды в школе. Жаль, но Саша, тоже подпадал в ту группу или не подпадал, а я был обычной замученной жадиной. Однажды, после школы он увязался за мной и канючил, канючил, канючил до самого моего дома, а там еще навязался ко мне в гости и ни какие уговоры не могли его отговорить от этой безумной затеи. Я представлял, как я привожу чужого человека домой и как Кларнетка с Полиной Григорьевной, точно гарпии с пеной рта, набрасываются на него, скандалят, рвут когтями, обвиняют меня, что вожу каких-то оболтусов и сирот в наш «великий» дом. Саша настаивал, а я безвольное существо чуть ли не со слезами на глазах, отказываю, ему своему другу в такой маленькой затее. Вышло так, что он смог прорваться. Чудо, дома никого не оказалось. Я провел его в свою комнату, вручил книгу и с еще большим остервенением продолжил выгонять. Случилось следующее Саша с удивлением начал изучать нашу громоздкую квартиру и для него все казалось внутри в новинку: доисторическое убранство, картины, вазы, прочая мелочевка, антикварная мебель, прямиком из прошлого века и все под слоем пыли и грязи. Он задержался и диву давался, вдруг, из соседней комнаты на его смелую шутку про старье к нам ворвалась, трепеща от гнева, Полина Григорьевна. Она, видно подслушивала под дверью в комнату, ждала момента, выскочила и перековеркала слова Саши в какую-то нелицеприятную обличительную черту, даже больше – совсем грубую и грязную белиберду. Затем выгнала его чуть ли не палкой в спину, должен приметить, тогда я в первый раз сам чрезвычайно разозлился на нее. Меня аж бес попутал я с криком «ты, облезлая кошелка, жизни мне не даешь» побежал на бабуленьку и готов был ударить кулаком по чудовищно-дряхлому и омерзительному лицу, но в последний миг остановился и ударил в стену над ее плечом. Саша убежал, я убежал вслед за ним, его, к сожалению, не догнал и в итоге до самого вечера прослонялся по улицам Н-Н, проклиная весь этот никудышный мир. Вернувшись, застал еще больший скандал, мои вещи поломали, книги разорвали и все выкинули сначала в подъезд, но маман их вернула и оставила в коридоре, меня третировали, изгоняли в детдом, желали сдохнуть и целовать черта в отхожее место. Я был спокоен, как никогда, я смотрел на ведьму, слышал гавканье Кларитки и мольбы матери. Во мне появилось нескончаемое чувство отвращения и ненависти, поднялось резко, застряло в потрохах и не отпускало, слишком сильны эти эмоции. Мерзко стало до жути. Возненавидел я не низких людишек вокруг, а саму суть жизни. Что всегда будет так плохо, больно и уродливо? Почему я очутился именно здесь, где мне никто не рад, откуда меня все гонят. Перво-наперво было подумал, что может дело во мне? Но нет, в чем моя вина? В праве рождения? Нет, тут определенно я не виноват. Дело тут в надрыве, негативе Полины Григорьевне. Откуда в ней столько отчаяния? Но тут оборвусь, сейчас только понятно, что не она была и есть злая, а именно отчаяние в душе порождает такую злость, затмевая хорошие качества в людях, в частности ней и отверженной тете Кларе. В тот момент, в миг замеревшей от злобства душе родилась прискорбная идея взять тяжелый предмет и раскроить череп Полине Григорьевне, только бы она заткнулась, чтобы больше ее свет солнечный не видывал, не носила Земле по себе. Но я не проронил ни слова, стоял перед ними на кухне, вечно судимый, и не раскрыл рта, даже, когда Клара фон Фригидич с довольным, раскрасневшимся от алкоголя лицом дала мне постыдную пощечину, так как, видите ли, бабуленька наконец призналась, клянясь перед Христом, что я собственный внук перед побегом из дома ударил ее в грудную клетку. Кому какая разница, что я поднял руку на Полину Григорьевну, а в последнюю секунду смог себя пересилить, хотя так хотелось, и выпустил гнев на ни в чем не повинную стену. Никто не поверит моим словам. Дальше все пошло по старой схеме, меня наказали, хоть бабуленька и орала всю ночь, но, наверно, увидев, что я спокоен, не иду на конфликт и стерпел молча пощечину, поняла, что от меня толку ноль, я получил свое, и перешла гнобить Аннезку, которая пряталась в другой комнате. До рассвета она терзала свою младшую дочь, говорила, что от нее я такой малахольный, все ее злосчастное влияние, упоминала про былое распутное поведение, выкидыш и только на утро, вывернув себя наизнанку, отчалила спать. Я не спал, думал, бредил и видел, как во тьме по потолку беснуются непозволительно длинные руки космических существ или призраков, которые наблюдают и радуются. Кто они? Откуда появились? Я не знал, может быть совсем не из космоса эти фантомы или мертвецы, а бесы, что кружатся под потолком в радости от стольких криков и страданий, что множатся в этой квартире день ото дня. Без разницы. Они есть и с этим пора смириться. Вдруг самый рассветный час, в серости, маман услышала, что я шепчу некую ересь, включила свет, разбудила меня и серьезно спросила, правда ли то, что я набросился и побил бабуленьку. Я ответил, что очень хотел избить эту тварь. Она, услышав не лестные слова в сторону своей почитаемой родительницы, пустила горемычную слезу, но так же я добавил, что в последний миг ударил стену, а не Полину Григорьевну. Маман, смотрела на меня пару минут с надрывом и горечью на лице и, ничего не сказав, отправилась собираться на работу. Боюсь, она не поверила мне.



Роман Снобский

Отредактировано: 14.08.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться