Погост 3. V I

Размер шрифта: - +

Погост 3. V I

            Последние слова потонули за захлопнутыми дверьми, ударили рокотом и полным оцепенением во всем здании. Собравшиеся застыли в нерешительности, те, кто встали со своих мест не сразу сели, а медленно расползлись обратно. Людмила продолжала, закрыв лицо руками, плакать и вздрагивать тощими плечами; вдова обо всем забыла и о чем-то размышляла с тяжелым, неподвижным взглядом. Никто не знал, как продолжить и с чего начать. Одни шепоты недоумения, удивленные переглядывания друг с другом. Дмитрий бесшумно поднялся со своего стула, отчего его ножки громко заскрежетали по полу, царапая слух в громоздкой тишине.

            -Я любил своего папу,- как будто в оправдание сказал он своим странно приятным, спокойным и успокаивающим голосом,- Люблю и буду помнить всю жизнь.

            Анастасия Александровна, как будто начала просыпаться – все просыпались, неожиданно вспоминали, где и зачем тут находятся, заелозили на своих местах и обратили внимание на сына Модеста Карловича. Людмила недоумевая, но с едва заметной благодарностью, как на спасителя воззрилась на своего брата. Лишь приятная соседка, нянька, усердно ухаживающая за Дмитрием, тревожно наблюдала за ним, а он в свою очередь имел вид рассеянный и потусторонний: смотрит в стол, стены, сквозь людей; медленные движения неестественны и ломки.

            -С самого детства, наверно, еще с младенчества, не имею точного понятия, правдивы ли эти воспоминания и не выдуманы моей неверной головой или кем-то чужим, не важно. Но пока никто не слышал и не видел, ни мама, ни сестра, когда никого не было поблизости, он держал меня на руках или сидел рядом и рассказывал всякие интересные истории. Он пытался рассказывать сказки, но помню, я всегда просил рассказывать не их, а страшные истории про всяких бабаек. Из-за этого мы постоянно добродушно спорили. Папа не хотел рассказывать страшилки, отвечал, что в жизни и так много ужасного, зачем портить ее еще и вымышленными бесами, но я настаивал и клянчил. Каждый раз он сдавался и, чуть приглушив голос, вдумчиво начинал рассказывать. Эти моменты мне больше всего запомнились в детстве, наверно, не только, потому что они были нашим маленьким секретом, мама бы никогда не разрешила, чтобы папа перед сном запугивал меня, но и потому что я постоянно о них размышлял и размышляю по сей день; у меня даже была тетрадь, куда я записал все страшилки, рассказанные им, жаль, что она потерялась. Я считаю, эти истории, с какой искренностью они рассказывались самое дорогое, что у меня от него осталось.

            Сын Модеста Карловича издал непонятный звук, то ли всосал громко слюну, то ли с шипящим свистом загнал в легкие воздух, и сосредоточенно осмотрелся вокруг, не обращая внимания на людей – их и не было, одни застывшие сумрачные тени. Он сбивчиво продолжил:

            -Расскажу вам одну из страшилок, кажется, она была самой первой, хотя, нет, не первой, но больше всего врезалась мне в память. В тот вечер, я лежал в кровати с простудой, светил ночник, ураганный ветер с дождем бушевали на улице, один громкий белый шум вне окна, а внутри такое спокойствие, мир и папа сидит на стуле у кровати, сторожит и смотрит на меня спокойно, проникновенно. Молчит. Я почему-то испугался, зажмурился и закрылся одеялом. Он тихо-тихо зашептал и зашептал только мне. Яркие искры засверкали под веками, блестящие, сияющие звезды в густой темноте.

            Лицо Дмитрия во время речи, начало покрываться потом, испариной. Взгляд до того расфокусированный и ни к кому толком не обращенный, заблестел и начал изредка, быстренько пробегать по скорбящим. Появилась едва приметная улыбочка, болезненная, искаженная и неприятная здоровому человеку. Нянька по соседству, все сильнее и сильнее волновалась, даже пару раз порывалась усадить, легонько дергала за рукав пиджака, но тот вырывал нетерпеливым, быстрым и чуть заметным движение свою руку из ее заботливой ладони.

            -Папа начал рассказывать историю об одном далеком царстве, в сущности, заброшенной лесами поселении, деревеньке, где всегда было хорошо, где ничего никогда не происходило, где все шло своим неспешным чередом. Люди там жили счастливые, спокойные, высокие, упитанные, улыбчивые и довольные жизнью. Она для них представлялась вечной безмятежностью, ведь они в деревне не умирали, а порой уходили, но уходили, чтоб зажечься новой путеводной звездой среди таких же звезд на небосводе. Ночью их души светили ориентиром каждому заблудшему, а днем отдыхали, пока каждый освящен светом единого отца. Так было в прошлом и так будет в будущем, без слов понимали и принимали те люди, им так нашептывали голоса, но однажды, будничным утром, к ним в деревню нечаянно забрел человек в сером. Он был странно высок и сух. Жители деревни заметили, но не сказали вслух, что неизвестный отчего-то бежал, и все время оглядывался через левое плечо. Они его приютили, дали кров над головой, напоили и накормили. Отогревшись, незнакомец начал много расспрашивать и ведать небылицы о неправильном укладе жизни жителей деревни. Он прямо ругался на них за неправильное познание мира. Поначалу никто не воспринимал его всерьез, не обращал внимания, отмахивались от звенящего комара, а тот остался жить в деревне и ходил по улицам вытянутой серой тенью, рассказывая на каждом углу, как их богам наступит смерть с появлением новых детей, а те родят новых божеств, других, почти таких же, но искаженных. Со временем незнакомец стал местной достопримечательностью, он ходил по домам побирался, выпрашивал на ночь кров, а по утрам все так же уходил рассказывать про неправильное устройство виденья вещей или оставался у хозяев дома, которые имели честь его впустить, и рассказывал одни и те же измышления, умоляя и упрашивая поверить ему. Прошло время и неизвестно почему, может из-за того, что деревня разрослась до размеров небольшого городка, может изменялись люди, может что-то еще, но жизнь там переменилась в другую, худшую сторону. Люди умирали, а звезды перестали зажигаться в ночном небе. Все больше и больше смертей видели жители, она таилась за каждым углом, в лице любого прохожего и, если раньше, они понимали, что умершие всего на всего ушли, то теперь мертвые были мертвы и покоились в земле вечно. Чтобы гнетущая атмосфера не усугублялась, круг правителей, во-первых решил ужесточить меры и во-вторых заткнуть безумного, дряхлого и бездомного старика, который своими наглыми речами нарушал спокойствие мирных граждан, путем публичной казни. Они убили безвольного старца на потеху толпе, но что-то изменилось без остатка, вместо спокойствия, в городе начались непонятные и неизведанные разорение и голод. Люди сходили с ума, скот поголовно подыхал, урожая не хватало, а еще подати, подати, подати. Люди поговаривали, что их проклял казненный, безумный старик, а в местах большей боли всегда была замечена серая тень. Старики посмеивались, что, да, когда-то в их деревне и, правда, жил бездомный серый человек. Появилась целая каста верующих в серого духа, которые думали, что, если молиться и совершать подношения, то он смилуется и спасет от всех бед. Так появилось Серое божество. Однако  были староверы, они, в основном, сидели в Совете круга и не признавали нового течения, считали его пагубным и неверным, поэтому стали судить, казнить и гнать серых, но чем больше пытались искоренить тех, тем больше их становилось. Так весь город поглотила великая гражданская война, и серые тени кружились над ее пепелищем. Все видели их танец. Жаль только никто не знал, что тот, пришедший давно в деревню, серый скиталец, одной холодной ночью насмерть околел в лесу неподалеку от деревни много лет тому назад, а его кости съели дикие звери.



Роман Снобский

Отредактировано: 08.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться