Погост 3. V I I

Размер шрифта: - +

Погост 3. V I I

            Стемнело. Дурдом окончился. Кладбище опустело, не осталось никого: ни родных, ни близких, ни странных молчаливых наблюдателей; только мусор, цветы, венки и изгоревшие свечи напоминали о них. Проводили, побдели и разбрелись восвояси. Остался единственно я, и после долгих часов уборки в корпусах и сора на улице, когда голова от недосыпа разболелась не в шутку, я с омертвелой душой, стуком в висках отправился к домику. Тихо-тихо крапал мокрый снег. Сырой, до пневмонии воздух и туман окутали мир, а под ногами неприятно хлюпала слякоть. Вернулось одиночество, присущее этому месту в глуши, то странное, тайное, неизведанное, тягостное, апатичное одиночество, из самых глубин захотелось вдруг с кем-то поговорить, поделиться, без разницы с кем, пусть и самим с собой, а вокруг: темень и беспробудная тишина. Промчавшийся ураган событий, стих – наступило запустение и, присущая ему, пустота в туловище. Я нерешительно, аккуратно дотронулся до щеки, проверяя след от пощечины. Он пропал, даже кожа не болела, а вот осадок остался навсегда. Нахлынули унижение, собственное ничтожество: у всех на виду, все видели, смотрели, смеялись и, однако, заслуженно; немой восторг поднялся во мне, далекий-далекий, еле чувствующийся, но восторг неизвестно чему; к нему в придачу вплелась тревожность, что пощечина может косвенным образом привести к моему увольнение, а вот это уже не шутки, все к этому идет.

            Неожиданно от мыслей меня отвлекла высокая фигура в плаще и шляпе на крыльце у порога в дом. Повеяло болотной жижей. Видно прошло три дня – приплыл. По загривку побежали мурашки. Он стоял, недвижно, ожидал, пока я открою дверь, немо протиснулся мимо меня и поднялся на чердак. Я проверил щиток, включил выбитые пробки и, запнувшись об могильный камень, проследовал к холодильнику, но кусок в рот не лез, тошнило. На втором этаже меня ожидала целая делегация.

            -Кто эти люди?- спросил рассеяно Обрывкин при виде меня.

            Он сидел с удивленным и потерянным видом в кресле при параде, коротко дергал неправильными, острыми, старческими конечностями и озирался испугано по сторонам.

            -Вы что забыли?- с попреком усмехнулся я, снимая верхнюю одежду и ежась от дикого холода, зубы так и застучали друг об друга.

            -Кажется, припоминаю.

            -Какой вы все-таки забывчивый, Михаил Юрьевич,- обидчиво отозвался некто с разобранного дивана.

            Я включил два обогревателя, чтоб быстрее прогреть комнату, и на беззвучно телевизор, без его миганий, помех, пресыщенных физиономий на экране было неизъяснимо тяжело в этом бесцветном вакууме. В углу зашевелилась могучая, горбатая тень утопленника. Он сидел на полу, чуть ли не прикасаясь затылком к стене, где крыша начинает идти под покатистым наклоном, и игрался. Выложил перед собой книги неровными рядами, поставил на них грязные кружки, ручки, карандаши и, вертел в руках что-то неразличимое впотьмах, нечто продолговатое, темное и кривое, непонятный сучок, с которого капала черная густая жижа. Я проследовал к столу и достал из ящика бутылку джина.

            -Опять пить?- спросил без интереса некто с кровати, пренебрежительно оглядев меня.

            Я усердно сощурился, вгляделся на сидящего на моем ночном ложе и сразу его узнал. Он был непонятного возраста, с яркой проседью в густой, опрятной шевелюре. Одет был в темный, шерстяном костюм, старого покроя. Вообще неизвестно с какого века тот достал свой наряд, так невообразимо и старо смотрелся пиджак на нем. Лицо имел серое, землистое, костлявое, изборожденное глубокими, гладкими и студенистыми морщинами. Некоторые черты неподдельно выделялись: скулы торчали, уши тощие, нос заостренный, ноздри широкие, хлопают, вздымаются, свистят, а губы вовсе, кажется, отсутствовали. Глаза же, в них содержалась вся сила и тревога перед безымянным господином – совершенно черные, глубоко впалые под изогнутыми бровями и при том ярко выраженные, подвижные, сверкают безнадежностью, пустотой, бездной и как будто не его, чьи-то другие, украденные.

            -Вам показалось,- бросил я в ответ.

            -Неприятный человек. Никакого уважения, вмешивается, перебивает беседу и даже не извиняется,- сказал отрывисто он.

            -Вы что-то доказывали про извечность душевную,- прошептали за моей спиной.

            -Вечную жизнь души,- уклончиво поправил он.

            -Это вообще-то мой дом и вы у меня в гостях,- перебил недовольно я.

            -С гостями нужно обращаться должным образом.

            Я налил себе рюмку, завернул за шкирку, почувствовал, как огненная жидкость обожгла приятно гортань можжевельником и опустилась вниз, согрела пустой, возмущенный желудок.



Роман Снобский

Отредактировано: 15.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться