Пока кукует над Рессой кукушка...

Часть шестая.     Жизнь  в чужих краях.     Глава первая.   В замужество как в омут с головой...

                                                              Часть шестая.
                                                        Жизнь  в чужих краях
                                                               Глава первая.
                                             В замужество как в омут с головой...

     Тот день Вера часто вспоминала.  Прикидывала и так и эдак: может, было бы лучше, если бы не пошла тогда с Ренусовым? И понимала, что от судьбы не уйдёшь. Это был единственный на тот момент, да и в  дальнейшем, как оказалось, случай обзавестись семьёй, своим домом,  определиться в своей дальнейшей жизни. И она его не упустила...

     В мужском отделении общежития, в комнате, где обитал Ренусов, было тоже шесть коек. Но основных постояльцев, кроме Ренусова, не было. За столом сидела Люська из третьей комнаты, она последнее время приударяла за Ренусовым, и Вера подозревала, что своего эта девица всё же добьётся. Вторым за столом сидел спиной к двери  лысый мужчина, склонившийся над столом и пивший чай из кружки. Вере он показался взрослым и даже старым, судя по лысине. То ли дело Ренусов со своим кудрявым пшеничным чубом, который он постоянно причёсывал маленькой расчёской налево, хотя упругие кольца  то и дело выбивались из прилизанных волос...

    Услышав звук открывающейся двери, мужчина стремительно обернулся. Был он голубоглазый, большеносый, большеротый, с заметной лысиной, чуть прикрытой редкими русыми волосами. Словом, с первого взгляда совсем не привлекательный. Это уже когда Ренусов познакомил их, известив Веру, что новый знакомый родом из деревни, которая была в нескольких верстах от Савинок, и почти в стольких же от Ракитни... Таким образом появилась тема для общего разговора. Для приличия сыграли несколько партий в подкидного дурака. Потом пили чай с баранками, которые принёс новый знакомый. Он интересно рассказывал о тех местах, где служил, о работе в шахте. Как-то сама собой поднялась тема войны. Вера в свою очередь вспомнила, как жили в оккупации, как потом фашисты угнали всех жителей деревни в Белоруссию...

    День пролетел незаметно. К вечеру дождь кончился, и новый знакомый распрощался. Сказал, что ему придётся добираться через весь город на другую сторону, а завтра с раннего утра надо на работу...

    Вера и сама не знала, почему согласилась на новую встречу. Внешне  этот знакомый её не воодушевил. Но привлекало то, что родом он был из тех же мест, что и она, называл окрестные деревни, рассказывал, как бывал в детстве в Юхнове, каким был до войны Мосальск... Да и после второй и третьей встречи не делал никаких непристойных предложений.  Беспокоило только то, что частенько останавливался возле пивных, пропустить кружку-другую... Но Вера привыкла с детства, что дедушка Виктор по выходным и праздникам  любил распить купленную в потребкооперации четвертинку. Да и отец не гнушался спиртным... хотя она хорошо запомнила завет дедушки, что женщинам не пристало заглядывать в рюмку...

     А  однажды Ваня, как она теперь звала нового знакомого, без обиняков предложил им сойтись и жить в браке... Вот только жильё у семьи тесное, так что неудобства будут ощутимые...

     В ближайший выходной Ваня привёл Веру знакомить с семьёй. Маленькие комнатки девушку не впечатлили. Но это всё же было собственное жильё. Отец Вани показался ей суровым и негостеприимным. Мать сильно постаревшая и по всему видно больная женщина. Вера сразу увидела, что сын очень сильно похож на мать и на сестру, высокую, темноволосую, как и брат большеносую и большеротую...

     Мать Вани выставила на стол большую чашку с похлёбкой, которую каждый из сидящих за столом зачёрпывал своей ложкой и, подставив под неё ломоть хлеба, подносил ко рту. Хозяин дома  буханку нарезал щедрыми ломтями... Потом пили чай вприкуску с кусочками сахарной головы, наколотой щипчиками.
 
     Разговор шёл в общем-то ни о чём. Мать Вани тётка Ольга расспрашивала Веру о семье, из какого она рода. Вскоре узнала, что мать Веры из шуклеевских Купцовых.

     -- А была ли у твоей матери старшая сестра Катя? -- будто вскользь спросила у Веры.

    -- Мамка говорила, что была у них Катя. Умерла она от чахотки. Вроде как на Германской войне её жениха убили, вот она и  заболела с горя. А боле ничего не знаю...

    Отца Вани дядьку Николая больше интересовало, почему приехала из родных мест сюда, сколько классов закончила, почему учиться дальше не пошла, если в родных местах жильё было?

    Но как объяснишь незнакомому человеку, что в семье и так народу много, а отец инвалид, да и мать в колхозе за палочки работает. Какой там учиться? Хорошо, что отправили из дома, теперь хоть какие-то деньги получает Вера. А мать просит присылать немного на прокорм младших, которые ещё учатся... Вот старшая сестра выучилась на учительницу, тоже здесь в селе оказалась, в школе работает...

     А Лиля интересуется,  чем Вера в свободное время увлекается?

    Словом, в разговоре родственники Вани пытались составить представление о его новой знакомой.

    Уже позже, когда он проводил девушку до автобуса и вернулся домой, состоялся серьёзный разговор.

    Отец сразу припечатал, что девица не пара сыну. Не покладиста. Норовит со старшими поспорить. Непочтительна. Не такая нужна в семью.
 
    Но за девушку вступилась обычно молчаливая Ольга:

     -- Разве только учёные девицы Ване нужны?  По тебе  так если знаний много, то и подходит, а по сердцу ли она ему, знать не хочешь?

     -- О чём ты говоришь, Ольга? Не видишь разве, что сын наш слабохарактерный. Ему жена нужна с твёрдым нравом, чтобы в узде держала, чтобы не разбаловался... А эта... Нет, не подходит она... Что может делать? На стройке подсобницей быть? Вот и весь её уровень. В люди не выбьется. Копейку лишнюю не принесёт. А что и появится, своим родителям перешлёт. Слышала небось, что там ещё младших подымать надо... А на стройке, знамо дело, разбалуется среди мужиков...

     -- Папка, ты не прав, -- вступилась за девушку и Лиля. -- Ты ж её только час и знаешь. Девчонка смущается. А так она  мне сказала, что шить любит, вышивать... Появится место на фабрике, устроится туда. И рядом с домом будет, и подзаработать там можно...

    Николай Герасимович сердито взглянул на дочь, но смолчал. Повернулся к сыну:

    -- Ну, а ты что скажешь?

    -- Мне она по сердцу. Да и кого ещё искать-то? Из одного края мы, одной крови. Что неучёная, так может и лучше. Я этими учёными по горло сыт. Их этими театрами да консерваториями... А поговоришь с ними о книгах, то или не читали, или такое своё мнение выскажут, что лучше бы и не спрашивал. Да и работать на стройке она долго  не собирается. Мы с ней на эту тему говорили уже. Хочет она устроиться куда-нибудь на производство... Так что вы как хотите, а я на ней женюсь...

    -- Что же, так тому и быть, -- подвёл итог разговору отец. -- Значит, надо подыскивать жильё попросторнее. Я уже думал над этим. Женишься, дети появятся. Здесь уже развернуться негде будет. Так что никаких лишних трат на ненужные вещи...

    Вскоре Вера с Ваней расписались в загсе, сделали фото на память и разослали всем родственникам. Вера перебралась со своими пожитками в дом мужа. Смущало только, что жить пришлось в одной комнате с родителями мужа. Но привычная к тесноте ещё с детства, с довоенных времён, и уж что говорить о послевоенных, Вера терпела все неудобства бытия...

    Спустя месяц после её переезда в дом мужа побывала у неё в гостях сестра Аня. Приехала в город со своим женихом, высоким, черноволосым, с кудрявым чубом. Представила сестре:

   -- Это Александр, мы с ним подали заявление в загс.
 
   Жених Анин был из коренных местных жителей, из казаков терских и немного отличался и в одежде и в повадках от калужских крестьян. Но был видный, обходительный. И всем понравился...



    Сноха Николаю Герасимовичу была не по сердцу.  Мало что необразованна, так даже по общинным крестьянским понятиям не знала многого в традиционном  ведении избы. Ни примет,  ни запретов, испокон веку бытовавших в деревенском обществе, не только не соблюдала, но и не понимала. И Николай Герасимович, оставаясь с женой наедине, не раз заводил разговор об этом. Ольга тоже замечала, что невестка не всегда в уборке соблюдала деревенские обычаи, и в готовке еды отмечалось нерадение...

    Впрочем Ольга с мужем на этот счёт не делилась. Старалась ненавязчиво поучать Веру, так, чтобы та не обиделась. Показывала, как положено вести хозяйство, как готовить варево, чай... Часто говорила с невесткой о её семье, о родителях, расспрашивала о том, как жили до войны...

     Потом со вздохом сожаления рассказывала мужу.

     -- Так она из бедняков? -- недовольно произнёс Николай Герасимович. -- То-то я гляжу, что неумеха полная...

     -- Думаю, что просто семья была большая, а изба тесная. Некогда матери было с детьми заниматься. Вера всё больше бабушку с дедушкой поминает. А так у них и лошади были, и скот, и земля...

     -- Но родители неумеху вырастили, -- подытожил разговор муж. Он так и остался при своём мнении, забыв, что семья снохи три года пробыла в немецкой оккупации, когда у девки формировались основные навыки ведения дома, а  вернувшись домой,  оказались без кола, без двора. И когда матери было учить девок порядку, тут хоть бы с голоду не помереть...

     Нет, не нравилась свёкру сноха. Не о такой он мечтал для сына. Была своенравна, языкаста и болтлива. Любила поговорить с новыми соседями возле уличной колонки, когда в доме непорядок...

    А тут ещё руку повредила на стройке. Нарывать ладонь стала. Сноха сказала, что такое у неё ещё в Егорьевске случалось. Но на две недели выпала из рабочих будней. Правда, не попусту сидела дома, помогала Ольге, перенимала порядки печного угла. У Лили училась работать на швейной машинке.

     Сын неожиданно заявил отцу, что больше его жена не пойдёт на стройку. Будет дома сидеть и ждать, когда появится место на фабрике. С некоторых пор он стал ревновать жену. И Николай Герасимович, который никогда даже в молодые годы не позволял усомниться в верности ни красавицы Катерины, ни тихони Ольги, стал подозрительно относиться к поведению снохи. Чересчур  весела, всё ей хиханьки да хаханьки. Лучше бы дом училась вести. А с другой стороны, крохотное пространство из двух комнатушек не требовало усилий для наведения порядка. Полы сноха каждый день мыла, углы и потолки обметала, окошки протирала. А всё одно свёкор был недоволен. Не по душе ему была сноха. Не такая нужна сыну.

 

     Письма от Нюры и Веры пришли в деревню одновременно. Славка бегал на улице и перехватил почтальоншу. Та ему и вручила оба письма.

    Иван принял от сына письма, отложил сапожную лапку в сторону. Первым делом распечатал письмо своей любимицы Нюры. Пробежал глазами письмо, потом обернулся к Душке.

    -- Ну, что там пишет Нюрушка? --  поторопила жена.

    -- Замуж собирается дочь. Пишет, что с работой у неё всё хорошо. Учит ребят в школе. Познакомилась там с парнем. Он местный, казак. Зовёт её замуж. Вот написала письмо  нам, просит совета: стоит или нет соглашаться на замужество.

     -- Слава тебе, Господи, -- перекрестилась Душка. -- Помог Нюре с выбором. Об чём и думать. Пора девке определяться. И так много вытерпела. Ты-то как к её выбору относишься?

     -- Молодец наша Нюрка. Нашла себе пару. Дай её бог счастья. Так и отпишу...

     -- А второе-то письмо от кого? -- поглядела на конверт Душка. -- Не от Серёжки ли?

     -- Да нет, от Верки. Похоже, что с фотографией...

     В конверте был листок и фото. Иван,  повернувшись к свету, осмотрел снимок, где были изображены двое. Девица -- это несомненно дочь, расфранчонная, в пиджаке, а рядом с ней, за руку её держит, какой-то мужик в сером в полоску костюме с галстуком...

     Перевернул снимок -- написано только "На память", да дата указана -- месяц тому назад.

     Взял листок. Пробежал глазами.

     -- Верка-то наша замуж выскочила. Это её фотография после регистрации. И не спросила у нас мнения...

     -- Вот засранка, -- Душка недовольно взяла из рук мужа снимок. -- Предупреждала же её, чтобы с замужеством не торопилась. Надо  ещё Гальку со Славкой подымать. Нет, всё своевольничает. Да и выбрала невесть кого. Хоть отписала, какого роду-племени?

      -- Написала. Муж её из деревни Красное, что в версте от Гороховки. Ну, там почитай все деревни выбиты. Редко какая возродилась. Линия фронта там проходила. Вот описывает его родичей. Гончары они были и в отход ходили по строительным работам. Надо поспрошать, может кто из наших и знает, кто такие...

     Днём позже  Душка отправилась в Шуклеево, к матери. Давно не была, пора проведать родительницу, а заодно и рассказать, что новенького в семействе.
    Избёнка у матери маленькая. Но хоть своя, и то дело. С Ефросиньей проживает Нюра, предпоследняя дочь. Прошлый год они семьёй работали в отходе на Украине, а нынче отправился только Иван. Валичка с Количкой остались с матерью и бабушкой в деревне. Учиться надо деткам. Да и Нюра себя что-то неважно чувствовала.

     Душка принесла городских гостинцев к чаю. Ефросинья раскочегарила самовар. Тут к столу и Нюра вернулась с колхозной фермы. За чаем с гостинцами -- любимыми Ефросиньиными конфетами и баранками -- поведали друг другу новости, которые пришли за тот период, что не виделись. Душка рассказала о полученных вестях от дочерей и от Серёжки. Тот служит на корабле на Балтийском море. Прислал очередную фотографию в бескозырке. Пишет, что служить ему ещё почти три года.

     -- Нюра прислала письмо, передавала поклоны всем родным и особо бабушке, -- продолжила рассказ Душка, -- просит у нас с отцом совета, выходить ли ей замуж за местного парня. Там, где учительствует, познакомились. Хвалит его.
 
      -- Да уж пора девке определиться, -- согласилась Ефросинья, -- чай, возраст самый подходящий. А что не наш, местный, так это как бог распорядится... Главное, чтобы по душе был... А Верка ваша что?

      -- Эта как всегда учудила. Прислала фотографию, вот, смотрите. Уже и расписалась. Куда торопилась. Муж-то её старше на пять лет. На службе был на Чукотке. Я и знать не знаю, где земля такая. Иван-то мой мне рассказывал. Далеко это, там круглый год зима... Вот теперь думаю, что делать. Мужик-то её нашенский, местный, до войны жили в Красном, что в Нижнеандреевском сельсовете. Недалёко от наших мест. Пишет, что родители его гончарами были... Узнать бы, из какого рода...

     Потом Ефросинья рассказала о своих новостях. Получила очередное письмо от младшей дочери Мани. Она с мужем и сыном перебралась в Сибирь. Там при столовой работает...

      -- А как обошлось с тем, что в плену была, у фашистов в хозяйстве работала? Нам вон как душу измотали за то, что нас немцы вывезли только в Белоруссию, а её-то в саму Германию отправили?

     -- Так ить она не военнообязанная была, на работы её увезли. Тоже, говорила, не сахар там было, трудиться чуть ли не сутки на ферме у бюргера... Да я тебе, кажись, рассказывала, как приехала тогда оттудова.

     Душка согласно кивнула. Это уже была давняя история. Ещё в сорок пятом, как раз, как только отпраздновали победу, пришло известие от Мани, что она в Германии, работает там. Ефросинья собралась мигом и отправилась туда. И как только добралась, ить неграмотная. Побыла у дочери. Та на ферме работала, замуж выскочила за пленного нашего из Белоруссии. Хотела было в Германии остаться, да только наших всех, кто на работы был угнан или в плену оказался,  домой отправляли. Расследования проводили, каким порядком они у немцев оказались.
      Посмотрела Ефросинья на тот заморский быт, да и отправилась домой, а здесь уж всем рассказывала, как фашисты жили, не чета нашим деревенским.

      -- Ну, а ты как? -- повернулась Душка к сестре Нюре. Та в этом году учудила, потому и в отход с мужем не двинулась. Оказалась брюхата на старости лет. Хотя какие у неё годы. Чуть за сорок. А поди ж ты. Семь лет как муж вернулся с войны. Ничего не было. И тут такой подарок.

      -- Да ничего, Дунь, -- откликнулась сестра. -- Даже не думала, что такое со мной случится...

      -- А Иван-то рад?

      -- Конечно. Тоже не ожидал. Мамаша сказала, что по всем прикидкам девка будет. Нам с Ваней радость на старости лет.
 
     Чуть погодя Нюра отправилась по делам колхозным. А мать с сестрой продолжили свой разговор.

      -- Ты, Душка, не держи Гальку у себя. Как кончит школу, сразу отправляй её к Дуне на Кавказ. Гляди как там наши девки устраиваются. А тут чего ловить? В колхозе за палочки работать? И никакого толку... Только и живём со своего огорода. Да вот Нюркин Иван что заработает в отходе... Так что не держи девку...

      -- Да кто её держит? Своенравна, как и Верка. Та языком своим, а эта упрямством. Иван мой мне не раз выговаривал, что не его это дочь. Да кабы не вылитая свекровья, и я бы не поверила. Но по характеру не в нашу породу...

       -- Что, в Савинки так и бегает?

      -- Нет, нашла коса на камень. Золовка-то моя Наташка баба упёртая, за что-то на неё осерчала. Разругалась с Галькой. Той теперь некуда прятаться от отцова гнева... Только в толк не возьму, за што он на меня взъелся из-за неё? Вот те крест, никогда на сторону не глядела...
 
      -- Да не ты в том виноватая, это он свой грех так прикрывает... Может и не плотский это грех, а всё одно, с себя снимает, а на тебя возлагает. К тому же, у Дуньки, где он в войну квартировал, дочь последняя уж больно на его родню смахивает...

     -- Не бередите душу, мамаша. Знаю я это. И с Дуней у меня разговор был. Он ить не знал, что мы живы. А как жить-то инвалиду, да без семьи, вот и прибился. Я ей по гроб жизни благодарная, что мово мужика присмотрела. А што было, то было. Мы с ней и теперь общаемся. И дочерь её с Галькой знается...

      -- Ну, гляди, Душка, тебе с этим жить. Я к тому, что он знает за собой грех, потому и на счёт Гальки сомневается...


     Домой Ване идти совсем не хотелось. Вроде вот и женат, остепенился уже. И Вера его во всём устраивает, а отец всё ворчит, всё ему не так. И что сноха не признаёт его главенство, деньги не ему отдаёт, а мужу. А как иначе? Впрочем, в душе Ваня согласен с отцом. Тот думает обо всех. Собирает деньги на покупку более просторного жилья. Если бы не всесоюзные займы правительства, то уже бы и собрал.
 
     Отца Ваня не понимает. С одной стороны он трясётся над каждой копейкой, с другой -- выговаривает сыну то, что уж сколько месяцев женаты, а сноха не беременеет. Зачем в семье пустая нужна? Род должен продолжаться. А если родить не может, Ване стоит подумать о другой жене. Опять он о своём. Что Вера ему не пара, что он достоин лучшей партии. Опять говорит о том, что Ване место в конторе. А что ему там делать? На счётах дебет с кредитом сводить? Знает он эту работу, да только она ему за армейские годы всю душу вымотала. Не по сердцу ему это. Вот на дорожном строительстве ему интересно. Тут он с удовольствием рассчитывает, сколько нужно камня, какую подсыпку где укладывать. Ему бы поучиться чуток этому. Но возраст уже не тот, пока выучишься, и старость придёт... Да и вообще ему руками работать нравится. Сейчас бы в Красном сидел за гончарным станком да вытягивал из податливой глины  горлачи да крынки. И что в детстве не учился у отца всем премудростям мастерства? Скоро зима кончится, придёт время посевной... Эх, сейчас бы в поле... Да всё давно быльём поросло... Нет ни деревни, ни нормальной жизни, ни работы по душе... И не расскажешь ведь отцу... Одна Вера и понимает...

     Ноги сами собой привели к знакомой пивной. Хотел мимо пройти, а из двери уже сосед Илья высовывается:

     -- Иван, что мимо идёшь? Или брезгуешь нашей компанией? К своей жёнке торопишься? Там её свёкор опять уму-разуму учит...

    Из пивной раздаётся гогот собутыльников. Ваня сжимает зубы, хочет идти дальше, а Илья уже ухватил его за рукав, тянет в помещение, пропитанное неистребимым запахом пива, солёной рыбы, людского пота и грязи. На полу слой глины, растоптанный множеством ног и уже затвердевший. За стойкой толстая раскосая баба, которую все зовут по-свойски Зойкой. Она тут же наливает кружку пива, да так, что над краями поднимается пышная шапка пены. Илья тут же подставляет свою, потом говорит Ване:

     -- Заплати и за меня. Я тебе потом отдам...

     У Вани денег в обрез. Он достаёт монеты, расплачивается, берёт кружку.

     -- И это всё? -- удивлённо спрашивает Илья. -- И с этим ты в пивную пришёл? Что, опять все деньги папаша выгреб, или его твоя Верка опередила?

     Очень хочется ответить ударом кулака в эту слюнявую пропитую рожу. Зачем звал Илья, чтобы покуражиться? Но Ваня пересиливает себя. Выпивает свою кружку, разворачивается и уходит... И здесь ему нет свободы, нет покоя. Глумятся над его сдержанностью завсегдатаи пивной. Но тут он сам виноват. Нечего было поддаваться, идти в зал, коли в кармане денег нет. Они же ждут там того, кто от широты души их всех напоит, а они потом под шумок выгребут оставшиеся деньги. Сколько раз видел такие сцены. А всё одно нутро тянет туда...

     Хорошо, что сегодня зарплату не дали. Опять заем государственный трёхпроцентный на что-то. С кого-то тридцать процентов сняли, а кто-то расщедрился на пятьдесят.  Отец остался ждать расчёта, а сына отправил домой. А так точно бы обобрали...



      ...Незадолго перед этим в понедельник Лиля только ушла на фабрику, как опять прибежала расхристанная. Узнала, что с нынешнего дня начат приём учениц-швей для второй смены. С Верой отправилась в отдел кадров.

     Лиля в авторитете и в профкоме и в комсомольской организации. Да и не раз уже надоедала с вопросом о рабочем месте для невестки. Так что записали Веру на фабрику, правда, в другую бригаду ученицей. Но и то ладно. Теперь вздохнула свободнее. Свёкор только что словами не говорит, что она приживалка и бездельница. Да разве же она виновата, что Ваня запретил ей работать на стройке. Надо было бы на своём настоять и работать, пока место на фабрике или где ещё не появится. Да не хотелось супротив мужа идти. Ему и так тяжело. Отец вечно недовольный...

     На фабрике Вере понравилось. Тепло, свет яркий, машинки стрекочут. Вскоре разобралась что к чему. Поставили её на операцию. Наставницей у неё Норик: черноволосая большеносая армянка. Она довольно сносно говорит по-русски, но с сильным акцентом. Потом уже Норик рассказала, что сразу после войны муж её, вернувшись домой, в Армению, забрал молодую жену и увёз в Грозный. Ему работу здесь предложили. А жену устроили на фабрику. Вера с ней подружилась. Потом свела дружбу с другими ровесницами. Сама активная, она и других увлекала предложениями по комсомольской работе. Но, главное, стала деньги получать.



     Жизнь, казалось, налаживается. Все в семье работали. Пусть небольшие деньги, но в дом приносили. В атмосфере семьи стало покойнее. Николай Герасимович тоже прекратил выказывать недовольство снохой. Тем более, что и Ваня как-то утихомирился. Прервал дружбу с соседями, любителями заложить за воротник. Записался в библиотеку при хлебопекарне, что на Башировке. Увлеклись книгами что Ваня, что его жена. И то ладно. Хотя пора уже и о потомстве думать. Но эти мысли только Ольге высказывал. Жена его уговаривала потерпеть, мол, всему своё время. Вспомни, как у нас было: что ни год, то ребятёнок, а где они? Смерть, проклятая, одного за другим унесла. Придёт время, появятся детки...

    Вскоре стала забегать по воскресеньям младшая сестра Веры Галя. Она по осени приехала в Шали к тётке Дуне, потом устроилась ученицей на стройку, получила место в общежитии. И стала навещать сестру. Можно было бы и к Нюре съездить, но та жила в доме мужа, если ехать к ней, то с ночёвкой, а к Вере можно на часок забежать, поговорить или в город сходить. Муж у Веры с виду строгий, не хочет жену одну в город отпускать, а на деле сам любит пошутить, подурачиться. Видно, в детстве не пришлось вволю повеселиться...

     В одно из воскресений, когда молодёжь собралась в дальней комнате, а Ольга  готовила воскресный обед, пока Николай читал ей новости из газеты, у неё вдруг потемнело в глазах, и она рухнула на пол у плиты. Молодые мгновенно выскочили на крик хозяина. Ваня бросился к матери. Его опередила Лиля. Попыталась растормошить, но мамка не открывала глаза... Вызвали врача. Потом увезли в больницу. Врачи сказали, что у матери апоплексический удар. Жива Ольга осталась, но правая сторона осталась парализованная. Ногу она потом приволакивала, а рука была полностью обездвижена. Хорошо сознание  осталось светлым. Говорила только с трудом, и то после долгого времени лечения. На другом конце квартала, в старинном каменном здании жил доктор Будыко. Он был специалистом по восстановлению парализованных. Лиля, узнав о его способностях, договорилась о лечении матери. Но за приёмы на дому он брал денежное вознаграждение. И Николай Герасимович открыл свою заначку на покупку дома. Жена ему была дороже призрачных желаний о более свободном жилье.

    Не успели ещё отойти от постигшего семью удара, правда, Ольга уже стала вставать и сидеть на кровати, как всех тяжёлой волной накрыло известие о смерти Сталина. За прошедшие десятилетия все свыклись с мыслью о том, что страной правит этот недюжинный человек, с чьим именем победили в Великой Отечественной войне, а потом восстанавливали разрушенное хозяйство. С его именем связывали ежегодные послабления в своей тяжёлой жизни. И вот его не стало. И рухнули надежды на скорое светлое будущее. Кто его сменит, как и куда поведёт страну? Эти мысли будоражили, тревожили душу, слёзы сами собой катились из глаз.

    На фабрике прошли траурные митинги в память об умершем вожде. Люди стояли и слушали ораторов, но в душе было непонимание, как жить дальше. Что ждёт страну впереди, кто сменит Сталина, будет ли народу от этого лучше?

    Потом в семье случилось радостное событие: Вера сообщила мужу, что кажется она беременна. И это известие сразу разогнало тревогу и печаль, окутавшие дом в последние месяцы. Ольга вдруг встала с постели и, опираясь на костыль, выползла из дальней комнаты к печке. У неё опять появилось желание что-то делать. Пусть только помыть посуду, но самой.  Стал вдруг улыбаться в усы сам глава семьи. А потом вдруг объявил, что в летний период он с сыном поедет на дорожные работы в центр страны. Артель собралась, работы оговорены. Надо же собирать деньги на новый дом... Тем более, что в Калуге требуется ремонт кое-каких улиц, а там родня закрепилась...

   Николай Герасимович списался с Ольгиным братом Сашкой Дорониным, с которым в своё время работал в Орске, где тот в последние годы и осел. Тот откликнулся.


    ...В Калуге жила племянница Ольгина Шура. Её и навестили в первую очередь. Ещё до войны Шура вышла замуж за дальнего Николаева родича, тоже из Наумкиных. Родила Славика. А в войну потеряла мужа. Так что жила одна с сыном в бараке недалеко от берега Оки. Шура рассказала о судьбе всех детей Ольгиного брата Бориса Григорьевича. Так, Ванина одноклассница и одновременно двоюродная сестра Нюра, которую в городе все стали звать Аней, вышла замуж за портного из воинского ателье Алексея Кутина. Недавно им дали в центре города квартиру, так как у молодой семьи родилась дочка Люся. Сейчас с семьёй живёт и старшая сестра Паня, помогает Ане по хозяйству. Устроились в Калуге и в области и два сына Борисовы -- Леонид и Алексей. Все молодые и трудоспособные. Николай Герасимович в душе позавидовал им, что на родной земле остались, но и хорошо понимал, что устроиться здесь он не смог бы.  Впрочем, как и Ваня. У того не было той родовой скрепы, которая позволяет мужчине, хозяину семьи, взять решение всех проблем на себя...

    До глубокой осени, пока позволяла погода, артель занималась мощением дорог. И только когда выполнили весь объём работы и получили полный расчёт, Николай Герасимович  вместе с Ваней отправился в Юхновский район, познакомиться с родителями жены Ваниной.

   В Ракитню добрались пешком, хотя дорога от осенних дождей и редких снегопадов основательно раскисла. Расспросив деревенских, попавшихся на пути, быстро нашли кирпичный домик ещё дореволюционной постройки, низенький и какой-то подслеповатый. В одной половине его и жили новые родичи.

   Те приняли приехавших по-доброму, быстро соорудили закуску, Николай Герасимович выставил свои заготовленные гостинцы, хозяин достал поллитровку, на что гость многозначительно взглянул на сына.

   Встреча к общему удовольствию прошла хорошо. И гость и хозяин вспомнили об общих знакомых, выяснили, где кто находится, если жив пришёл с войны. Рассказали о своих родовых корнях, и оба были удовлетворены полученными сведениями. Переночевав у новой родни, гости отправились в обратный путь...

    -- Ну, как ты смотришь на Веркиного мужа? -- проводив гостей, спросила Душка у Ивана.

    -- Знавал я ещё до войны его отца. Это он меня не признал или запамятовал. Шил он у отца моего сапоги, как-то мёд на ярмарке покупал. Говорили, что он руководил гончарной артелью, мать моя любила готовить в горшках с его клеймом. Но это было ещё до коллективизации. Видать, хорошо жили. Но деревни их уже нет. И родня вся разъехалась. Но семья обстоятельная была, крепкая. Думаю, Верка не прогадала... Надо будет съездить как-то поглядеть на её житьё-бытьё...

    -- Вот соберёмся Нюру проведать, тогда и к Верке с Галькой заглянем. Надо только Серёжку со службы дождаться...


    На обратном пути Николай Герасимович долго молчал, потом всё же высказал сыну свои соображения.

    -- Видал, как живут? Из бедности да в нищету скатились. Знал я Иванова отца. Кажись, Виктором его звали. Сапоги как-то заказывал. Он после германской из плена покалеченный вернулся. Но вывернулся из бедности. Поставили его егерем. Я даже лес у него выписывал как-то... А видишь, как судьба повернулась... И отца нет, и сын инвалид, и деревни их нет... Эх, жизнь, штука она такая... Кто-то бьётся весь век, чтобы выкарабкаться из трясины, а кто и лапки сложил... -- Николай Герасимович замолчал, задумался о чём-то своём. Молчал и Ваня. Перед глазами всё ещё было нищее убранство комнаты, обветшавшие стены, старая печь, уже требовавшая ремонта и какая-то унылость во всём облике жилья. Теперь было понятно, почему Вера уехала из деревни. Здесь ей бы не развернуться, не вырваться из этого заколдованного круга.

    Юхнов, январь 2019 г.





 



Клавдия Юхновская

Отредактировано: 01.03.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться