Помни меня

10

Теперь я более внимательно всматривалась  в пробегающие мимо дома и магазинчики  в стиле «сельпо»,  надеясь увидеть то,  что всколыхнуло бы мою память.

- Станция Березай, кому надо, вылезай, - громко огласила тётя Валя, когда машина, издав кашляющий звук, остановилась у деревянного  полусгнившего забора.  Наверное, больше для приличия, она  пригласила дядю Борю зайти в гости отметить мое возвращение, но он отказался. 

Здесь было холоднее и ветренее, чем в городе.  И даже небо отличалось. Там оно слепило глаза ультрамарином, здесь же давило своей серостью. Казалось еще немного, и оно рухнет на голову. Дорога  грязевым месивом перечеркивала полотно снега, простирающееся от заборов с одной стороны улицы до другой.  

Выпустив выхлопной трубой черный дым, жигуленок дяди Бори задребезжал и  попятился от забора. Валентина сняла  со столба кольцо из проволоки, призванное удерживать ветхую калитку закрытой. Кирпичный домик, распахнув синие облезлые ставни, уставился на меня небольшими окошками, пытаясь разглядеть во мне хозяйку. Ключ от дома висел на видном месте на гвоздике, вбитом в перекладину крыльца. Женщина отомкнула дверь, и в нос  ударил запах сырости. Немудрено, что по одной из стен вверх ползли серые пятнышки грибка.  Часть веранды была отведена под кухню.  Плита, к которой прижался красный газовый баллон, соседствовала со столом, покрытым выцветшей клеёнкой. У  другой стены раковина без крана, стол-тумба  с эмалированным ведром, на крышке которого стояла алюминиевая кружка. Невысокий советский холодильник, дрожащий от собственного гула. Я топталась на пороге, слишком долго вытирая ноги о постеленную тут тряпку. «Как бы мама» подтолкнула меня вперед. Но я не продвинулась дальше  настенной вешалки, на которой висел ворох тулупов, фуфаек и курток. А под ней валялась в беспорядке мужская и женская обувь.

Рука потянулась к пуговицам, но Валентина остановила меня:

- Не раздевайся пока. Дом стылый, не протапливали ещё, сразу за тобой поехали.

Под ноги она кинула мне тапочки в мелкий цветочек.

- Давай сапожки помогу снять, - она наклонилась ко мне, заметив, что я долго вожусь с молнией. Замерзшие пальцы слушались с трудом.

- Я сама, - буркнула я сквозь зубы.

В следующей комнате, очевидно, гостиной, в первую очередь бросалась в глаза огромная старомодная стенка. Лет пятьдесят назад такие были в моде. За стеклом пылились  сервизы с золотой каёмкой, хрусталь и фарфоровые фигурки. В центре на тумбе разместился большой ламповый телевизор. Напротив - диван, застеленный ярким покрывалом «под велюр» с красными маками на синем фоне. Покрывало совершенно не сочеталось с  бордовой скатертью с бахромой, покрывающей стол у окна.  И, как в самой настоящей деревне, здесь была  кирпичная печь, на ржавой чугунной поверхности которой стоял закопченный котелок.

- Там твоя комната, - Валентина махнула в сторону проёма, завешенного цветастой занавеской. – А это комната Васеньки.

У Васеньки с дверью, вздохнула я про себя.  Ясно-понятно, кто у неё любимчик. Только про него вспомнили, как тут же он появился с охапкой поленьев. Раньше я никогда не видела, как растапливают печь и теперь как завороженная следила за этим действом. Закончив складывать дрова в топку, он взял с полки книгу, вырвал из середины несколько листов, поджег их и подложил под поленья.

- Ты что делаешь? – я чуть не задохнулась от возмущения.

- Печь растапливаю. Будто впервые видишь.

- Книги зачем рвешь?

- А кто их читает? Мать с библиотеки списанных натащила, хоть в дело пойдут.

Тётя Валя тем временем достала из шкафа трехлитровую банку и три стопки, принесла квашеной капусты, хлеба и нарезанного крупными ломтями сала.

- Ну, давайте, молодежь, погреемся, - она потерла руки.

- Мне нельзя, я лекарства принимаю, - открестилась я сообразив, что в банке не вода.

- Да, мам, ей лучше не наливать. Она и так странная.

- Доча, хоть покушай с нами. Проголодалась небось.

- Не хочу, спасибо. Попозже. Я к себе, - я нырнула за занавеску.

Моя комната оказалась довольно чистой и уютной.  Светлые обои в тонкую полоску. Односпальная кровать под пушистым оранжевым пледом, придвинутая к стене. На тумбочке  фотография в серебристой рамке. Я на коленях у какого-то масляно-скалящегося хмыря. Его рука по-хозяйски обхватывала мою  талию. Да и я не сказать, что была против этого, тоже улыбалась.  В тумбочке оказались китайская плойка, коробка из-под обуви, набитая косметикой и небольшой фотоальбом.

Я улеглась на кровать и принялась медленно его листать.  На первой фотографии рыжая девочка лет двух с веснушчатым носом и жиденькими косичками сидит на стуле и держит на руках кота. Судя по его  испуганно выпученным глазам, кот удовольствия от фотосессии не получил. Та же девочка с куклой, девочка с тётей Валей, девочка с белобрысым бандитского вида пацаном. Череда школьных фотографий с обезьянками, игуанами, с многочисленными подружками. На более поздних снимках видно, что эта девочка, без сомнения, я. На фото с выпускного я в коротеньком облегающем  серебристом платье, с перекосившейся красной ленточкой обнимаюсь с не более трезвыми одноклассниками.   Фривольные позы, нецензурные жесты, пьяные лица. Потом шла череда  фотографий с застолий, чередующихся со снимками в барах и клубах.  На некоторых меня зажимали парни  премерзкой наружности и знакомый хмырь. Если судить объективно, хмырь не самое худшее из всего здесь увиденного.  Можно сказать, лучший экземпляр, но мне он совершенно не симпатичен.

И все. Ни воспоминаний, ни эмоций. Хотя нет. Отвращение. Вот что я испытала. Я скрючилась на кровати, подтянув колени к подбородку. Замёрзшие руки засунула поглубже в широкие рукава дублёнки. В соседней комнате приглушённо говорили обо мне. Заслышав семенящие шажки, я закрыла глаза. Кто-то, наверное, «как бы мама», накрыл меня тулупом.



Ариша Дашковская

Отредактировано: 10.09.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться