Потомки лорда Каллига

Глава тринадцатая: Вопрос доверия

Всё началось в кантине, где они отдыхали после перелёта.

Он с самого начала это видел — в сочащемся из углов беспокойстве, в перепаде не-чёрного и не-белого в лицах окружающихся, в позёмке опасности. На стенах космопорта, на городской жухлой траве, на лице скучного чиновника в порту — штампом стояло имя, и это имя должно было привести своего владельца сюда, на заготовленную встречу.

«Терон Шан».

К счастью, об агенте Шане он представление имел. Этот республиканский наглец погуливал Ашвина, а Ашвин никогда не умел молчать о своих любовниках, того меньше в компании товарищей по Чёрному Списку. Не умел он, впрочем, и молчать с любовниками, что и делало его столь вкусной добычей для этого сиськи[1]. Если агент Шан именно таков и его подозревает (а он подозревает, это видно по всему, этим воздух пахнет), стоит ждать чего-то демонстративного, чего-то театрального.

— Ашара, молодым рыцарям не пристало долго сидеть в злачных местах. Ступай на корабль, — приказал он.

Может быть, это и лишнее — в многоугольнике возможных будущих он не видел для неё опасности, — но лучше так. Он собирался дискредитировать агента Шана, а для этого всё должно было быть кристально ясно и безукоризненно очевидно.

— Мастер Жойез Кулу? — агент зашёл в кантину широким шагом, и на плечах у него плащом лежала уверенность.

Не нужно было Зрение, чтобы понять его мысли и его планы; хватило бы столь ущербного инструмента, как простая бытовая логика. Кем может быть человек в маске, заявляющий, что он джедай и миралука, если заподозрить в нём агента Империи? Только человеком. В маске.

— Агент Шан, я полагаю?

— Я настаиваю, чтобы вы сняли маску, — сходу заявил он, и стоявший рядом мужичонка в форме капитана РА закивал, как ботанский каменный божок.

Он ожидал этого, но не здесь. Не так. Наедине с военным начальством — о да, но... в кантине? При толпе народу?

— Вы понимаете, чего вы требуете, агент?

— Больше, чем вы можете представить, — резко ответил тот. — Снимите маску.

— Прошу вас, не надо. Если так надо, я могу это сделать, но... не здесь же!

Он сам удивился, как легко задрожал у него голос. Так же легко, как рука легла на рукоять меча. Здесь и сейчас — Жойез Кулу. А он никогда не позволил бы вот так прилюдно себя обесчестить. Снять маску на глазах доброй сотни человек... мать, покойница, умерла бы ещё раз, узнай она, что подобное случилось с её сыном.

— Последний раз предлагаю: снимите маску. Добровольно.

Он помотал головой. Смешно. По логике, по уму, надо было красивым жестом снять её и позволить всем увидеть: да, миралука. Именно тот, за кого себя выдаёт. Любуйтесь, вот они — мои не-глаза. Он ведь всегда плевал на родные обычаи...

Но сейчас он просто не мог этого сделать. Родители, братья, сёстры, дальняя родня — все они словно вышли из тайников его памяти и стояли у него за спиной, требуя: «Не смей! Нельзя». Не-глаза должны быть закрыты. Они не для взгляда чужаков. Они — святыня, которую надо хранить.

Двое солдат, сопровождавших капитанишку и агента, шагнули к нему, и он закричал:

— Пятнадцать семейств узнает об этом!

— Непременно, — он знал, что агент ухмыляется, и эта ухмылка пахнет торжеством и самоуверенностью.

Ненадолго.

На затылке щёлкнул замочек, удерживавший маску, и она сначала покосилась набок, открывая одну глазницу, а потом и вовсе упала. В отчаянии Жойез попытался закрыть лицо руками, но безуспешно.

Хотя на самом деле в этом-то и был его настоящий успех.

Во рту было солоно от крови из прокушенной губы.

— Довольны, агент? А теперь позвольте мне снова прикрыться и вернуться на корабль, раз уж вечер вы мне испортили. Жду завтра с докладом. И я не шутил про Пятнадцать Семейств, — рявкнул он, кое-как завязал повязку и вышел вон.

* * *

На Воссе всегда словно бы осень: рыжие леса, рыжие горы, рыжие травы, и среди всего этого белые дома с синими окнами, чёрно-золотые обелиски и люди с яркими, синими и красными, лицами и жёлтыми глазами-сотами. Осень природы и осень души: ласковая печаль, отдых перед долгим странствием по неизведанным землям, откуда, как сказано в "Эмнете", не возвращались путники доселе.

Осень — время призраков и чародеев; и Реут последнее время всё чаще подолгу задерживался в своём поместье на берегу реки Говорливой, у Пелатских Гор. Но на сей раз, увы, он прибыл не отдыхать — его ждало дело, притом дело срочное.

И всё же провести вечерок за чашечкой шая[1] с Дартом Серевином он не отказался. Тем более, что тот мог помочь выяснить, куда именно понесло Реувена и как так тот оказался допущен к настоящему живому Пророку.

— А ведь я помню, Каллиг, было время, когда ты ненавидел Восс, — дружелюбно подколол его Серевин.

— Это было до операции на глазах, — пожал плечами Реут.

Серевин недоумённо пошевелил надбровными отростками.

— Понимаешь, однажды я понял, что мы, забраки, за возможность неплохо видеть в темноте и острый нюх платим слишком дорого. Чем ярче свет, тем меньше мы видим, а цвета не различаем вовсе — так, ровное зеленовато-серое полотно. Ну вот, а пять лет назад я нашёл себе одного экспериментатора, готового исправить этот недостаток.

— Рисковать потерять зрение вообще, чтобы обрести истинное зрение? Реван бы одобрил, это красивый парадокс, — Серевин щёлкнул пальцами, и служанка-восси поднесла новый шайк. — Но я не могу не согласиться: Восс — место эстетически безупречное. Оно меняет нас, ты знаешь?