Прах под нашими ногами

Font size: - +

Глава 4. Часть IV

Старость никогда не приходит одна

Санитары вышагивали ровным строем по детально воссозданной старой брусчатке: две замыкающие пары несли носилки. Под самый конец, когда в Полисах воцарился некоторый хаос, они не прибегали к иглам, а часто убивали прямо на месте, если успевали ловить. Впрочем, назвать хаосом то, что творилось под куполами, было громковато. Уж слишком забитыми стали люди. Слишком незаметными. А вот в пустыне – там, конечно, хаос полнейший.

Менее четырехсот пятидесяти часов – и очередная веха апокалиптической истории останется позади. Журналисты – им это нужно больше всех – не переставали строить мрачные теории по поводу будущего. Бирнем-Уэллс считал их теории чересчур далекими от реальных перспектив, ведь ему-то с высоты его кабинета в «Иррайс Синтетикс Текнолоджис» виднее. Наверное, это мысли о следующей стадии вогнали его в такую депрессию, хотя слово «депрессия» здесь тоже не очень подходило. Морально он мертв, физически – приближался к тому же. Он немолод, очень немолод, но бессилие еще не свалилось на него, как бетонный блок. Он застрял в очень странном состоянии.

– Трансляция начнется ровно через полчаса, мистер Уэллс, – возвестил электронный женский голос.

От публичных выступлений, какие практиковали политики, он неизменно отказывался. Для таких бесполезных, как он считал, вещей существовал советник Рабель – единственный, пожалуй, член Совета, который просто обожал вертеться на экранах. От долгих и нудных конференций в узком кругу власть имущих Уэллса не избавляли и вряд ли собирались. Когда «Утилизация» была в самом разгаре, ему еще как-то удавалось прятаться от их испытующих взоров, но дальше прятаться было уже некуда: рано или поздно они призовут его к ответу. Сегодняшний вечер явно станет испытанием.

Фактически Уэллс попал в то же положение, что год назад, когда только выдвигал на всевозможные голосования проект 251-28 «Утилизация». Перед ним воздвигали весьма прочную и высокую стену неприятия. Сейчас она была менее внушительной, ощутимо меньше. И все же противники оставались недовольны: по их мнению, «Утилизация» не дала ожидаемых результатов, хотя и принесла неплохие плоды. Рабель заверил, что опасаться давления не стоит, протокол сработал как надо, ему ли это не понимать. Уэллс, по правде говоря, и не беспокоился: он давно потерял чувство причастности не то что к происходящему, а к движениям всего мира. С «Утилизации» он получил именно то, что хотел. Ни больше, ни меньше. А еще – он был стар. Слишком стар для всего этого.

Полчаса…

Он вернулся всего часом ранее. С утра избитый новостями о новых потерях Селдридж разыскивал его по всем каналам, какие были в его доступе. Уэллс не отличался наивностью или простодушием, чтобы отдать свою судьбу в руки Селдриджу, как бы он тому не доверял. Потому что – и это была такая же истина, как то, что Алан Бирнем-Уэллс родился шестьдесят девять лет назад, – ему всегда была нужна хоть крохотная, но свобода. Небольшой зазор, запас в чертовой Иррайсовской гробушке, в которую сам себя замуровал, едва выскочив из академии. Чтобы повернуться на бок, когда захочется, а не мучиться от внутреннего зуда, что никак не почесать.

Он с отстраненностью наемного убийцы изучал улицы Полиса, заполненные людским отчаянием, какое возникает перед лицом трагедии – только ткни в нее носом. Чтобы не устроить в довесок какой-нибудь эпидемии, Санитары старательно обрабатывали переулки, где скапливались до поры до времени трупы. Горожане, принявшие условия Уэллса, привыкли к вою сирен, к белым фургонам, к запаху дезинфекции, к мертвым телам. Каких-нибудь два месяца назад они выглядели не лучше убитых, а теперь умудрились вернуться к прежнему состоянию, такому прозаичному, будто бы никакого конца света не наступило. Веселились, совершали мелкие преступления, упорно трудились на новых работах, пили, посещали кинозалы, насиловали, обсуждали насущные проблемы. Как и не менялось ничего.

А те, кому предоставленный выбор не нравился, уходили в пустыню и устраивали настоящий разбой. Война, о которой говорили жалкие инвалиды с кучей имплантов из «Черного песка», зажглась в Полисах стремительнее спички да тут же затухла. Как ни крути, а воевали пустынники. Не растерзанные всеми напастями, какие только могли на них свалиться, горожане.

Чувство вины в Уэллсе вскоре отмерло. В нем отмерло все, что до недавнего времени делало его полноценным человеком. Он отстранился. Стал наблюдателем, испытывающим все сильней снедающую его скуку. Он знал лишь одно: едва истекут положенные четыреста часов, его спишут на нет. Он будет виновен, будет судим, но вряд ли останется боеспособной единицей, готовой ответить за все содеянное и отстоять свою правоту. К чему останавливаться и глядеть назад, если в этом «назад» ничего не осталось? А вперед смотреть смысла нет. Он очень стар…

И вновь почти через год секция 6С собралась в полном составе. Вновь приехали все, рассредоточились за столом, обсуждая чертову политику, ставшую невесть чем, с откровенным любопытством рассматривали бодрого Рабеля и ждали Уэллса. Жаропрочные стекла стен, выходивших на сторону пустыни и станции «Цикла», скрывались за проекциями пейзажей. На сей раз никакого океана, все, как того желал Уэллс. На сей раз – это панорама, до ряби в глазах красочная и жутко детальная, но слишком уж ненатуральная. Явно не архивное фото, а модифицированный в графических редакторах оригинал. Уэллс замешкался на пороге – андроид-оператор все еще стоял чуть позади – и сощурившись глядел на мозаичные узоры мостков, скульптур и зданий. Не иначе как Барселона. Точно, она самая. Сколько же лет этого города не существует? Когда Уэллс научился соображать, это место потонуло в холодных океанских потоках. Как же много воды утекло. Во всех смыслах.



Oswald Holmgren

Edited: 24.07.2017

Add to Library


Complain