Право первой ночи

Глава шестая. В которой только охи да ахи.

Ой-ой-ой. Сейчас умру, как больно.

Слёзы потекли из глаз.

Жгло, пекло, ныло и стреляло. В голове будто в набат били, так там ухало и звенело. Я попыталась встать и вновь упала, дрожащие лапы подломились.

Ну, зачем ты так со мной, Отец? Что я тебе такого плохого сделала? Ведь даже полчаса свободной побегать не дал.

Я лежала в огромной клетке, укрытой холщовой тканью. Здоровенные прутья в руку толщиной удержали бы льва, а не маленького несчастного оборотня. Я кашлянула, выплёвывая сгустки крови. Грудь как ни странно не болела, хотя и была вся покрыта засохшей кровью. Колья, торчащие из моего тела… были или мне показалось? И что это тяжёлое? Ах, гад. Он на меня ошейник одел!

Pater noster, qui ts in caelis, - негромко начали молиться в два голоса.-

Sanctrticetur nomen Tuum.

Fiat voluntas Tua, sicut in caelo et in terra.

 Et dimitte nobis debita nostra,

sicut et nos dimittimus debitoribus nostris . (Отче наш на лат.)

Я заскулила, похоже, метр Ван Хельсинг не простой охотник.

- Мастер, а она выживет? – шёпотом спросил второй голос, более молодой.

- Боюсь, да. Такие как она не умирают легко. Помню, я практически отрубил одному оборотню голову, а он уполз, регенерировал и на следующую ночь чуть не сожрал меня, - ответил мягкий вкрадчивый голос. – Но, я слышу она очнулась.

Ткань на клетке с шелестом слетела, и я зажмурилась от яркого света.

- Видишь, юный Габриел, как богопротивная нечисть боится солнца? Она обессиливает, когда грех выходит наружу.

Я фыркнула, ну, дед, конечно, загнул. Солнце как солнце, день как день. Вон птички поют, любопытная белка на дереве скачет, лето скоро закончится… одна я в клетке.

- Какая она страшная… - прошептал молодой парнишка, зачарованно уставившись на меня. Даже его веснушки казалось побледнели от страха. Рыжие нечёсанные вихры были обстрижены как у монахов, но одежда при этом была светская. Обычный крестьянский мальчишка, таких пруд пруди на ярмарке в субботний день – таскают пироги да яблоки у лавочников.

Второй… насчёт деда я погорячилась. Мужчина немолод, но и до старости далеко. Тоже одет в светскую одежду, но, почему-то мне кажется, что сутана ему роднее. Не раз ломаный нос крючком нависает над сжатыми губами. А на поясе…  милостивый Отец! Чего там только не было: кинжалы, звёздочки, какая-то штука, похожая на серп, опасно пахнущая серебром. За плечом арбалет и пистоль.

Я нервно сглотнула.

- A CAPITE USQUE AD CALCEM, что в переводе «с головы до пяток», тебе стоит её бояться, малыш, - ответил ему Ван Хельсинг. – Она не вкусила ещё человеческой крови, но только лишь потому, что прошло не так много времени. Наступит полнолуние, и человеческое в ней окончательно покинет разум. Демон одолеет несчастную душу, и она помчится на поиски человечинки. В первую очередь, они почему-то сжирают родственников: отца, мать, братьев и сестёр.

- Она плачет? – спросил Габриел у наставника.

Я отвернулась, не желая показывать слёзы моим мучителям.

- Конечно, ведь она любит свою семью. И для неё больно знать, что именно она станет причиной их смерти… Ты ведь понимаешь меня, Ариана?

Понимаю. Но разговаривать с тобой не желаю. И чтоб ты тоже сдох, Ван Хельсинг.

Охотник взял за руку мальчишку и увёл. Габриел принялся за приготовление завтрака, но украдкой бросал на меня взгляды. Видимо, плачущая нечисть произвела на него сильное впечатление.

Вскоре на полянке заплясал огонь в костре, поплыл запах готовящейся каши. В животе у меня заурчало, напоминая, что там пусто уже который день.

Ван Хельсинг поднялся вместе с тарелкой, полной овсянки, щедро сдобренной золотистым маслом и направился ко мне.

-   Милая, я знаю, что ты давно не ела человеческой пищи, - я закивала головой, не отрывая глаз от жестяной миски. – Угощайся и помни: я не злодей. Я лишь забочусь о твоей грешной душе. Чтобы она предстала чистой перед Создателем, не успев причинить вред никому.  

Я немного не поняла, он позаботится о моей душе… убив меня? Впрочем, какая разница, когда передо мной еда? Я облизнулась.

Ван Хельсинг приоткрыл дверцу и поставил кашу на пол.

Ммм, какое объедение. И пусть чувствовался запах гари, да и масло было немного прогорклым, но впервые за долгое время я была сыта.

Вылизав до блеска миску я радостно плюхнулась на солому, раскиданную по полу. Эх, ещё бы чего-нибудь сладенького…

Я зевнула, потом ещё раз. Неудержимо захотелось спать. И завыть от обиды. Ага, как же, не злодей он. Снотворное подсыпал в кашу, добренький Ван Хельсинг. И с этими мыслями я заснула.

Проснулась я с тяжелой головой уже в сумерках.