Ночь не принесла ожидаемого спокойствия и отдыха. Во сне перед глазами мелькали то цифры, то чьи-то злобные физиономии, смешавшиеся в кошмарное видение, длившееся почти до самого утра, так и не давшее мне выспаться. Картина, представившаяся моим глазам в зеркале наутро, была довольно жалкой: припухшее лицо, мешки под глазами и потухший, словно золой присыпанный взгляд. В другое время я бы, конечно, приложила максимум усилий, чтобы привести себя в порядок, но сегодня не хотелось абсолютно ничего. Махнув рукой на все косметические хитрости и выпив чашку кофе, вопреки обыкновению, я отправилась на работу.
По дороге меня несколько раз останавливали, новость уже «гуляла» по деревне и многим хотелось услышать подробности из первых уст. Еле отговорившись от навязчивых собеседников я, наконец, добралась до работы, где окунулась в атмосферу, подобную той, что царила сейчас в моей душе. Сотрудники ходили потерянные, все у всех валилось из рук и создавалось ощущение, что со смертью Сергея Павловича музей потерял душу, а окружавшие нас неуверенность и тревога отбивали всякое желание работать. Кое-как отработав день, мы так же тихо разошлись по домам, обсуждая что же нас ждет в ближайшем будущем. Оно было туманно и неопределенно. Сохранится ли наш музей, кто станет новым директором и как мы с ним сработаемся - эти и другие вопросы не давали покоя моим коллегам, да и мне, признаться, тоже.
Дома, завершив все привычные дела, я снова взялась за обрывок бумаги, подобранный мною в кабинете директора. Тут, кажется, ничего интересного, но что-то мешает мне выбросить этот лоскуток и забыт о нем. Ну, предположим, что первые три цифры - 887 это номер чего-либо, экспоната, комнаты, книги и так далее, ну а буквы ГА мне вообще ничего не говорят, как и цифра 12. Это может быть что угодно - дата, время, место, и если перебирать все возможные варианты, то и жизни не хватит, только вот разобраться со всем этим надо как можно скорее. Не дай Бог в музее произойдет еще одно убийство! Бумажку с цифрами я спрятала подальше, дав себе слово, что как только все более или менее успокоится, я обязательно продолжу расшифровку этой «китайской грамоты».
А для начала попробую-ка я расспросить коллег о том, как провел свой последний день Сергей Павлович, с кем виделся, о чем говорил, какие планы строил, может быть, удастся найти хоть маленькую зацепку в этом преступлении. Благо поговорить у нас любят все, от уборщицы до научных сотрудников, что поделаешь, «издержки производства», работник музея должен уметь рассказывать много и хорошо, вот и получаются через некоторое время работы безудержные болтуны.
А начну я, скорее всего, с Зинаиды, нашего архивариуса. Баба она, конечно, подлая и лживая, любого готова сожрать из-за своей выгоды, но как любая сплетница и интриганка, знает все и обо всех. Наивно верить всему, что она расскажет, ясное дело, нельзя, особенно ее догадкам, но рассказать о том, чем занимался директор в последний день своей жизни, она сможет со всеми подробностями.
На следующий день я, улучив момент, нырнула в архив к Зинаиде. Да, что ни говори, а порядок у нее образцовый! Умеет Зинка возиться с бумажками, все на своих местах, под своими номерами, как в той песне: «все схвачено, за все заплачено». И в центре своей империи Ее Величество Зинаида пьет чай за столом, уставленным разными видами печенья и конфет.
Страсть к сладкому у нее просто неистребима, и сколько бы мы ни пугали ее сахарным диабетом, она продолжает объедаться кондитерскими вкусностями. Увидев меня, Зинаида разулыбалась и, подвинув поближе к столу еще один стул, пропела:
- Ну надо же, какие гости! Проходи, Сашуль, попьем чайку, я сегодня утром такие классные конфеты купила - язык проглотишь!
Конфеты были действительно объедение, и мы какое-то время наслаждались чайной церемонией молча, смакуя вкусности из вазочек и коробочек. Наконец Зинаида состроила постную мину и с притворной печалью произнесла:
- Осиротели мы, Сань! И что теперь с нами будет? Как музей, как работа, и начальствовать кто теперь станет?
Вот значит что! Боится Зинка, очень боится работу потерять или к новому начальству вовремя не примазаться, значит, на этом ее и можно разговорить. Стараясь не насторожить сплетницу, я сказала:
- И не говори! Сама не знаю, чего ждать, никого лучше Сергея Павловича, наверное, не найдут! Вот как сейчас его вижу. Утром говорила с ним о некоторых экспонатах, а вечером - на тебе, его уже нет. А ты его в тот день видела?
– Видела, а как же. Заходил он ко мне в архив, говорил, что какие-то документы просмотреть надо, а самое интересное,- тут Зинка таинственно понизила голос, - ему были нужны не реестры и учетные бумаги, а старые планы здания.
Стараясь выглядеть невозмутимо, я спросила:
- И зачем они ему понадобились?
- Не знаю, - философски пожала плечами архиваторша, - здесь нужных не оказалось. Понимаешь, Палычу нужны были планы первоначальной застройки XVIII века, а здесь есть только поздние, начала XX. Где первоначальные - понятия не имею. Я так директору и сказала.
–А что он?
– Он расстроился, попросил еще раз внимательно пересмотреть все бумаги и ушел. Больше я его не видела, в смысле - живым. До сих пор думаю, зачем ему эти планы могли понадобиться? Какой в них прок-то?
– Да мало ли для чего, - ответила я. - Перепланировку, перестройку, реставрацию старинных зданий невозможно проводить без первоначального плана, а покойный давно поговаривал о частичной реконструкции. Может, нашел для этого деньги, вот и потребовались эти бумаги.
– Может и так, - вздохнула моя собеседница, - все равно теперь ничего не узнаем. И чего нам теперь ждать-то? - снова принялась охать Зинаида.
Поговорив в таком ключе еще минут 10 и допив чай, я распрощалась и вышла. Кое-что для размышлений у меня теперь было. Если директор искал перед смертью старые планы здания - значит, они ему зачем-то были нужны. Взглянуть бы на них, но где их искать? В архиве планов точно не было, выходит - или находятся в другом месте, или просто не сохранились. Тогда информация, добытая у Зинки, ни к чему не приведет. Бумаг ведь все равно нет.
Отредактировано: 15.05.2019