Преданья старины глубокой

Глава IX

Апрель году 1812. Дня 28.
Черт! Черт! Черт! Никогда не был в таком наиглупейшем положении! Что она о себе возомнила?! Кто она таковая?! Всего лишь девка, а гонору, как у принцессы! Метался по дому больше часу, желаючи сокрушить все вокруг. Отвергла, оттолкнула, да еще и посмеялась! Ведьма! Несмотря на злость и обиду, забыть о ней не могу. Точно, ведьма! 
Сегодня во время охоты столкнулся в лесу с Аленой. Решил попользоваться случаем: схватил, прижал к дереву. Она стала яростно вырываться, еще больше распалив меня. Никогда ранее не испытывал я такого желания покорить женщину! Но этой строптивице все было нипочем. Рванулась из моих рук: «Не замай, барин!» Уже не сдерживаясь, рванул ворот ее рубашки, приник поцелуем к шее, отродясь не приходилось целовать мне столь гладкой кожи! Девка затихла: думал, покорилась, а глянув ей в лицо – опешил. Глаза горят, как у норовистой лошади, губы кривятся презрительной усмешкою: «Что, барин, только силою и можешь?» Словно кнутом хлестнула! Руки разжались сами – выпуская добычу. А она поправила рубашку и пошла прочь, не оглянувшись ни разу. Я же так и стоял, глядя на нее, разрываючись между желанием выпороть строптивую и, бросившись вслед, выпросить прощение за дерзость свою. Дерзость! Какая дерзость может быть по отношению к собственности своей? Но не могу забыться! Перед глазами ее лицо, губы до сих пор чувствуют гладкость ее кожи! Сегодня впервые пожалел, что в Российской Империи нет инквизиции. Ведьма!

Апрель году 1812. Дня 30.
Уже два дни не знаю сна и покою. Слова Алены нейдут из головы. Неужли я, который мог очаровать любую из светских львиц, не смогу соблазнить неотесанную крестьянку? Сила ей претит! Клеопатра деревенская! Сама ко мне придешь! Николай Асмолов никогда не отступал от женщины, какой бы неприступной она ни казалась. Не пройдет и недели, как она станет моею по своей воле. Главное - правильно очаровать, и соблазнение не заставит ждать себя. О деревенской скуке теперь даже и не думаю, у меня появился интерес, и приз стоит затраченных сил. Алена действительно непохожа на других девок. Что ж, тем слаще будет победа!

Май году 1812. Дня 1.
Никогда не думал, что я настолько глуп! Прошло два дни, а я до сих пор не знаю - как подступиться к Алене. Весь мой амурный опыт оказался бесполезным. Не знаю, что сказать и что сделать. Подарки эта гордячка не возьмет, изысканные комплименты не оценит. И как мне ее очаровать? Сегодня сказал ей, как она красива. Усмехнулась: «Такая, как все, барин», а в глазах насмешка: «и сама о том знаю». Напрасно я надеялся, что через малое время она будет искать встреч со мною, пока все выходит наоборот. Желание увидеть ее становится каким-то наваждением – тем больше, чем больше она избегает меня. Черт! Пора положить этому конец! Надо что-то придумать! Я не могу проиграть в этой борьбе, иначе до конца дней своих буду стыдиться того, что был отвергнут крепостной девкой. 

Май году 1812. Дня 2.
Пишу в ужасном расстройстве! Словно весь мир ополчился противу меня. Сегодня утром явился с поклоном староста с просьбою выдать вольные ему и Алене. Предлагал за то две тысячи рублей, да не ассигнациями, а серебром! На вопрос, откуда у него такие деньги, ответил, что за дочку сватается состоятельный купец, из наших бывших крепостных, он и готов выложить за вольные немалую сумму.
Решительно отказал! А когда староста ушел, не знал, как унять обуревавшую меня злость. Какова дерзость! Замуж она собралась! Наверняка за того мужика, что увивался за ней на свадьбе. Купчихой захотела стать! Не бывать этому! Да я… И вдруг понял, что убью любого, кто посмеет прикоснуться к Алене. Мысль об этом была просто невыносима для меня. Что со мною происходит?! Почему я, ранее никогда не ревновавший своих любовниц, схожу с ума от мысли потерять женщину, которой я даже не интересен. Неужели дело не только в самолюбии моем? 

Май году 1812. Дня 3.
Сегодня Великая Суббота. В доме суета, все готовятся к светлому Христову Воскресенью. Кухарка с Акулиной пекут куличи, готовят праздничные блюда, дворовые собираются ко Всенощной, а я сижу в кабинете один со своими мыслями об Алене. Сегодня утром столкнулся с ней в деревне. Сверкнула глазищами, поклонилась и пошла дальше. По виду – обижена. Теперь и вовсе не станет слушать меня! Как мне объяснить, почему я не захотел отпускать ее, ежели мне самому то неведомо. Никогда ранее не приходилось мне испытывать подобного чувства! Теперь уже и не думаю об уязвленном самолюбии моем, сильнее этого страх потерять ее, никогда больше не увидеть, и не менее страшно ее презрение, которое для меня невыносимо. Не знаю, что мне делать далее! Я запутался! 

Май 1812 году. Дня 4.
Христос Воскресе! Первая Пасха, которую я отмечаю в одиночестве. Ко Всенощной не пошел, поскольку не ходил никогда. Пошел к утренней службе. Церковь была полна народу. Крестьяне, дворовые все в нарядных одеждах, истово молятся, держа свечи в руках. Алену заметил сразу, скромно стоит среди девок, опустив глаза – вся погрузившись в молитву. Несмотря на злость свою, не мог ею не любоваться. Словно почуяв мой взгляд – недовольно повела плечом, но не обернулась. Так и не повернула головы до конца службы. По окончании заутрени дворовые подошли с поздравлениями, пришлось с ними христосоваться. Крестьяне не решились, подошел один староста – дочь смиренно стояла за его спиной. Поздравив меня, он обернулся к ней: «Что ж ты, Алена, барина не поздравствуешь?» Она подошла ко мне и, не поднимая глаз: «Христос Воскресе, барин». Ответив, прикоснулся поцелуями к ее щекам, с превеликим трудом сдерживая желание сжать в объятиях и зацеловать все лицо. Представляю себе такой конфуз! Потом одиноко сидел за праздничным столом, не желая, впрочем, никого видеть, кроме одной строптивой девки. Да что со мною приключилось?! Ничего не интересно, все мысли о ней! Наверное, так и сходят с ума! 

Май году 1812. Дня 6.
Сегодня опять прошелся по деревне в надежде увидеть непокорную девку. Фортуна была ко мне благосклонна – я столкнулся с Аленой недалеко от избы ее отца. Поклонившись, хотела пройти мимо, да я, взявши за руку, задержал. Спросил, неужели она до сих пор сердится, что не дал им вольную? Молчит, только взгляд отводит. Поднял ей голову за подбородок, заставил посмотреть мне в глаза.
- Ты сама знаешь, каково тебе в замужестве придется. Почему сердишься? Или битою нравится быть? 
Усмехнулась: 
- Такая бабья доля, барин. Не мною заведено, не мне менять, а воля родителев – Божья воля.
- Значит, ежели отпущу тебя, пойдешь за своего купца?
- Пойду, коли батюшка велит.
- Любишь его?
- Э, барин, любовь – для благородных, это они по любви венчаются, и то не завсегда. А мы, чтоб горе вместе мыкать да детей растить. Любовь – не про нас.
- А коли полюбишь кого? 
Опять усмехнулась и пошла. Похоже, не верит она в возвышенные чувства. С одной стороны, это удручает, с другой – радует. Ежели она никого не любит, значит, у меня есть шанс. Только как растопить это ледяное сердце?! Как?! 

Май году 1812. Дня 8.
Пришлось ехать в уезд по делам поместья. Возвращался уже вечером, в сумерках. Услышал у реки смех и веселые голоса. Отправился туда, точно влекомый неведомой силою. И не зря. В толпе девок я увидал Алену. Ждать пришлось недолго, и спустя несколько времени, когда все стали расходиться, я заметил, что Алена уходит одна и незаметно отправился вслед за нею. Когда до избы старосты оставалось совсем немного – окликнул ее и подошел. Поклонившись, она молча вскинула на меня глаза, молчал и я, не зная, что сказать и чем объяснить свое появление. Постояв еще немного, Алена каким-то странным голосом сказала: 
- Христа ради, барин, не ходи за мною больше. Не хочу, чтоб люди языками зря чесали. Тебе все равно, а мне среди них жить. 
Словно очнувшись, я спросил: 
- Батюшки своего испугалась?
- Не батюшки мне боязно, а худой славы не хочу зазря.
- А ежели не зазря? – я подошел совсем близко к ней.
Не знаю, что услышала она в моем вопросе, но отшатнулась, как от прокаженного. Лица ее почти не было видно в темноте, но голос негодующе дрожал: 
- Ты, барин, утех да веселья в другом месте ищи. Здесь ничего не поймаешь. Барская барыня – не про меня, хоть до смерти запори! - и ушла. 
А я в который раз почувствовал себя дураком. Зачем я подошел к ней? Зачем завел этот разговор? Ответов на эти вопросы у меня не было, как не было и ответа на то, зачем нужно было мне внимание этой крестьянки. И чем старательнее я ищу ответы, тем больше запутываюсь в себе. Я и взаправду не знаю, что мне делать?

Май году 1812. Дня 12.
Не видел ее уже четыре дни. Целых четыре дни! После того разговора, намеренно или нечаянно, Алена стала избегать меня. Как ни пытался увидеть я ее в деревне или среди девок, у меня ничего не получалось. Спрашивать же о ней не хочу, ибо помню ее слова о «злых языках». Так и хожу неприкаянно по дому, не прельщают ни охота, ни наливка. Кажись, буду счастлив, увидевши только ее тень.
Даже письмо из Петербурга с сообщением о том, что Государь якобы собирается простить нас, меня не радует. Уехать - значит, не видеть более Алену, а я не хочу расставаться с нею. Сказал бы мне это кто-нибудь два месяца назад.

Май году 1812. Дня 14.
От тоски не знаю, куда себя девать. Алену по-прежнему не вижу, словно в воду канула. К тому же выходить из дому нет ни малейшего желания. В раздражении срываюсь на прислугу – дворовые ходят на цыпочках, а Агафья только сокрушенно качает головою.
После обеда взял карандаш и в силу своих способностей изобразил ее – каковой она мне представляется в мечтах. Роскошная коса собрана в греческую прическу, колье, серьги, легкое платье – открывающее шею и плечи, а взглянув на свое «произведение», со стоном откинулся в кресле. Почему, ну почему рождена Алена крестьянкою?! Будь она дочерью самого что ни на есть замшелого помещика этой губернии, я не задумался бы предложить ей руку и сердце, настолько я уверен в нашем счастье, и в Петербурге она произвела бы фурор, своею необычною красотой. Но увы, она простая крестьянка, однако, лишающая меня сна и покою. И сколько еще я смогу выдержать эту пытку – не знаю.