Предпоследнее

Предпоследнее гл2

Вернули его через неделю, спящим в разваленном доме на пропаленном матраце. Мичлов уже путался куда деться и потому то шел вперед, то возвращался.
Взводный -дебил. От него несло перегаром, однако, он пытался вразумить:
- Ты под трибунал, что ли, хочешь, дотик?
Рядовой стоял выправлено смирно, по уставу, только мир ходил ходуном, а так все нормально.
Это тот мир, который столько раз предавал, много обещал с юных лет... ясных, глубоких чувств,  перспективу... 
На удивление командира в мичловских устах застряла улыбка,  и сбивчивое, невпопад, мотание головой, когда следовало отвечать на резкие фразы воспитателя положительно, показывало - с парнем что-то совсем не так. 
Как жить дальше?
В мире чувств нет ничего конкретнее, чем определенные претензии на определенного человека или определенным образом поставленные неразрешенные обстоятельства на определенных людей, на ком нужно повиснуть и решать свои проблемы. Искусство в том, чтобы тот, на кого поставлено - не знал, и ты - не знал. На то и существенная разница между женщинами и мужчинами, именно в том.
А вообще особым расположением звезд на моей карте… позавидуй мне.
- Ты понимаешь, дуборос, что теряешь прописку, статус, честь! Ради этих б@ть вещей люди сюда на месяц едут, засвидетельствовать свое пребывание в горячей точке, получить травму, даст Бог, или прострел в какую-нибудь мягкую часть. А ты, дурень, второй год на передовой, и такое ... Что прикажешь с тобой делать, а, сучий ты дуб?
- Я ... - кривлялась Мичловская физиономия, будто она намного сложнее была, чем вся эта война. И кто раньше предполагал, что на ней присутствует такой человечище! Глаза наливались рыскающей безысходностью.
Взводный не хотел, но почувствовал жалость к солдату.
"Хренов клен!"
- Я любил...
- Дурак, ты,  - бросил командир. 
- Где  ты, а где эти ... Все продается, а у тебя статус.  Ты здесь высунулся неправильно и в голову – осколок. Сможешь, предложить другую цену за себя?
 Андрей Мичлов молчал.
 - Ввязался  в бабьи игры, нюни распустил. - Впервые Мичлов увидел, как взводный прячет глаза, - я о тебе был другого мнения, товарищ, поверишь? 
 Взводный плюнул в сторону через ноздрю, прижав другую. Его не волновал откровенный взгляд рядового.
"К чертям!"
-  Здесь и там - это разные жизни. Здесь людей  рвет в клочья, короче...
Командир помолчал, поднял руку и постучал пальцем по тощей перекосившейся ключице солдата:
- Скажи спасибо  разведке, что притащили тебя вовремя. Рапорт бы лежал не хрен делать в другой части. Мы тут тебя своими силами проучим тебя, ты не переживай. Да ты, слышишь? 
Мичлов сфокусировал взводного, кивнул. Под глазом его  вырос нервный ком, и тут же лопнул.
- Бежать захочешь в следующий раз, - погрозил пальцем, отступая от дезертира на шаг, лейтенант, - к девке побежать и такое, прихвати оружие, чтоб заодно пристрелиться. Поблажек не дадим. Не ты один тут такой сладкий. «Война, какая бы она была - всегда преступление», и мы тут все преступники, понял? Расчленить тебя на кости и все тут.
Взводный сверкнул белками глаз, дрогнул тонким крылом сбитого набекрень носа. Не ожидая возражения, закончил, гнусавя: 
- Служить всякую минуту, за каждым поворотом и в разных вариациях готовсь. А скажут спи, иди спи.
Взводный оставил  Мичлова, приказав принять трое суток гауптвахты. 
Ушел, не оборачиваясь.
«Ах, Алина - Алиночка, - думал Мичлов,  - вот, как я из-за тебя..., если бы ты знала, какая херня вся эта война...»

***

Обозначая ближайшие сроки начала наступления, начбат перед рядами воинов, издали, пытаясь заглянуть каждому в глаза,  промахиваясь, вскользь, говорил  с бархатом в голосе, сдержанно покашливая:
- Был такой старик Хэм, старый испанский вояка. Так вот он говаривал: «Достойный мужчина должен умереть от пули в бою, или собственной - в висок!» 
Отбросьте, ребята,  от себя  на горючее, отмеренное нам великое время. На короткий промежуток  - атаки, из которых вернется не каждый из нас. Все - одно когда-нибудь все окажется позади, но Отчизна должна гордится вами. 
Оставьте пустое так, чтобы вам не было стыдно, ни в сорок, ни в шестьдесят, а напротив, приходило чувство гордости, за правильно проведенную тактику, и выполнение приказа командира, за спасение товарища, за выполнение боевой задачи. Придет время и всяк из нас будет ласкаться где-нибудь в чистыхводах синего моря, простынях любимого мирного дивана, теплым потолком дома, перед экраном телевизора
Он помолчал. Удостоверился в гробовой тишине, продолжил:
- Хэм не любил слово пенсия. Но, почему бы, ребята, и не отдохнуть после дел праведных? Не минует наши головы заслуженного жалования от государства, вот  только кто-то из нас доживет, а кто - то будет вспоминать, как зажигаются  звезды на фронте. Избранным Слава и Честь...
После патетики, проявления воодушевления в лицах воинов, как показалось начбату, ряды отвечали: «Слава, слава...! Служим, служим...»

***

Ровно за неделю до ротации Мичлов попал под обстрел. Ничего не помнил. Пришел в себя и увидел, как  кто-то с грязным лицом тянет его бесчувственное тело по песку, и как страшно  пекут колени. Хотелось дотянуться рукой до корежившегося малого и попросить прекратить движение, но рот был полон грязи и язык не слушался.
Забытье, больница.
- Рядовой Мичлов Андрей?
- Точно! - в кровати не бряцает твердостью голос. Осип. Да и кому  надо? Сознание едва отошло от наркоза.
- Ты не робей, парень, - говорил капитан первого ранга хирург Куролясов (зачем-то навсегда запомнилось эта фамилия) - сняли мы тебе, друг, ножку. Культя добрая  осталась – береги, бегать еще будешь. Не обессудь, - по - другому нельзя. По-другому бы - не жилец.
Хирург сказал быстро, четко, неотрывно глядя в  самые глаза Мичлова, как – будто стреляя на стрельбище и ушел. Только потом Мичлов понял, отчего капитан глядел ему в одну точку, не в глаза, а меж бровями. 
Отсутствующая нога болела.
Мичлов лежал, не желая глядеть вниз. Шелковистая, белоснежная простынь окутывала аккуратно руки, ногу лежащую вдоль. Горбышком. И не хотелось смотреть туда, на пустое место. А еще представлять, как они обе целые были, - ноги, невредимые и вспоминать, как  бегали по земле с детства… Невозможно.
 Он попеременно шевелил пальцами рук, потом переходил на пальцы ног, и не мог точно определить, какая, правая или левая нога отсутствовала.  
Дорога будущего должна ведь проходить в целом образе. Какой черт, что напутал?  Неужели придется приспосабливаться к чужой жизни, не размеченной ранее? Куролясов ошибся, - и культи никакой не осталось, так – черте что. Ногу  оттяпали по « самое не могу» и выше даже. Протез на это место не сел. Одна судьба - коляска.
Так и вернулся домой. Мать целовала, обливала слезами камуфляж, причитала. Но что? 
Вдвоем жить.
Ночью мать шила под плескающий экран телевизора на заказ, шептала что-то себе под нос, напевала, улыбалась сыну, а под утро раздавался ее крепкий храп. И Мичлов пробуждался, вскарабкивался на коляску и ехал выключить дьяволов телеящик. А потом возвращался, лежал, думая, как бы утихомирить грохот сна матери под самое утро.
"Ах Алинушка..." Как дальше жить? Уж что-то получится.