Предпоследнее

Предпоследнее гл 5

Мичлов всхрапнул и проснулся.
Заготовки, каких - то очень важных чувств, перезревшего, но неосознанного теперь тяжелого лежали на душе. Лучше бы о многом не знать, многое забыть. Почему раньше на фронте он любил, есть шоколадные конфеты? Кило за день – легко.
Окно вымыто прошедшим дождем и за ним искаженными фигурами стояли манекены за радужной витриной по ту сторону проспекта. Сыро, зябко. До форточки не дотянуться, закрыть бы. А именно оттуда несло ванильным запахом полуночного ветра.
Мичлову  почти все - равно, мало ли где и как приходилось спать.
 Собрал жилы, съежился в кровати, запахнулся получше одеялом, пахнув на себя перепревшим запахом давно не мытого тела,  запер глаза, желая выключиться ото всего, - от холодно бормочущей непогоды, от несовершенства своего тела.
 Все несоразмерно  большой душе. 
Слышал буркотание в животе и тормозил желание подняться, выпить полный стакан какого-нибудь компота, что имел привычку  брать из столовой себе на ночь, или кефир.
 Мичлов попытался заснуть так. 
Снилось, как в синей реке, барахтались мясистые бревна, выказывая один перед другим свои полутонные комели. И каждый норовил толкнуть друг в друга. 
Он ясно видел, как стоял на своих двух на ногах, здоровых, крепких, на плоту, и так же тыкал в мокрые полуживые горбыли длинным заостренным багром. Всяк брус имеет свой характер? 
"Но ты и знай нашего!"
Бревно о бревно билось, шумело все. Если бы им раньше договориться! 
"А так я вам - задам!" 
Серчали, хмурились.
 Впереди - змеей шипящие, бурлящие воды несли к узкому ущелью. 
И тут по телу прошла дрожь. 
Он понял. Вот, куда они его несли!
Вот, что сейчас будет …
Хотелось не двигаться. 
Тот  шелестящий речной поток ультрамариновой воды, перебранка издевающихся бревен, все было не таким важным. 
Мичлов пробудился в мокром поту. 
Но рыжая бородатая истома навалилась и требовала продолжения.
 Этому абсолютно какому-то живому существу, подселившемуся, или пробуждающему вдруг, интересно было знать, независимо от самого Мичлова: чем все окончится?
 Перед узким ущельем, которое изменит вот-вот судьбу, вырвавши  из одного вполне полноценного бока  жизни в выгоду другому боку, глаза намеренно слипались, противодействуя тому, о чем следует размышлять. Мешало провалиться. 
Мичлов поднялся, долго сидел, пришлось лезть в коляску, далее – проехать к мойке со стаканом, набрать воды, напиться.
Потом он, проделав обратный путь, совершенно забыв о компоте, влез, и накрывшись плотнее, заснул под надежной защитой крыши, принявшей его гостиницы «Эльза».
Так мчались месяца.
Утром Мичлов просыпался, интенсивно моргал, крутил глазами ради гимнастики, сползал с кровати, прыгал на ноге к мойке, тоже ради гимнастики. Умывался одной рукой, другой, держась за умывальник. Потом принимался за физику тела помощнее. Несколько растяжек, разворотов, позвонок хрустнул в нужном месте. Оттяжка от пола - двадцать раз. 
Музыка, что лилась  релаксом в его комнате от соседа. И хоть был Интернет, нетбук, любезно предоставленным ему здесь, он обходился тем звуком от стены.
Проблемные зоны – это внутренняя часть тазовой области тела и  грудные мышцы, которые от неловкого поворота изредка получали ущемление. 
Это волновало его теперь. 
Далее он выпивал обязательную  чашку кофе или каппучино, в зависимости от вчерашнего  заказа Яковлевне - женщине, прислуживающей на первом административном этаже. 
Яковлевна засветло проникала в комнаты персонала, и каждый ощущал ее приход еще во сне. Запахи напитков, и ее самой, осторожно перебирающей тапками по полу. 
Мичлов и не поворачивался в это время, привык. И, заслышав приход, напротив, еще более зажмуривался, потому как вместе с Яковлевной приходило утро, и уходила нежность ночи.
Прижимаясь щекой к пухлой  подушке, он догадывался, о времени ее прихода, в точности до минуты. А потом столпотворение, завируха...
На кухне пахнет пирожками, в коридорах - запахи одежды, в фойе - атмосфера шума. Как только выскользнешь из своей контаты сразу были слышны крики шефа - повара на своих подчиненных, и даже ругательства на счет вчерашнего недосмотра  по хранению продуктов и все такое прочее. 
В парадную дверь «Эльзы» с чемоданами валились новые посетители. Утром приходило несколько железнодорожных рейсов.
И, вот, до всего этого твоих оставалось полчаса. После шуршания тапок Яковлевны.
Ее же он часто встречал вторично, шагающую впереди себя, кивнувшую ему, когда выезжала из других комнат, спящих особенно лениво. 
Мчал вслед ей в столовую, начиная ощущать голод. 
А иногда удавалось чтобы получить  стаканчик слабоалкогольного тоника, если праздник какой, конечно. 
С этаким  запахом ананаса, перехватить  бутерброд с маслом сверху, а поверх нарезочки копченой спинки филе. А уж потом - долой! Вперед, за работу!
Официанты между собой перемигивались, приветствовали. 
Бросали шутки в напутствие хорошего нынешнего денька. И, действительно, денек ерзал хорошо!
Мичлов в их среде, работников, был не так себе, не кое - что.
 Он трудился равнозначно, он был один из легальных персонала, получал ставку. 
Это вам не псина какая-то, как раньше.
Сейчас он различал старых рабочих и молокососов, прибывших на практику либо принятых вчера, или несколько пару дней назад. 
Их мог различить всякий, и посторонний по неловким, неуверенным движениям, рыскающим повсюду глазам, сбитой улыбке. 
А тот, кто с удивлением взглядывал на него, колясочника, особенно ясно проявлялись. 
Им, новеньким невдомек, что тут делает человек в инвалидной коляске? 
Ага. А ведь одну из первоочередных введений работникам гостиницы обязательно поясняли  уважительное отношение к местному инвалиду - охраннику, колясочнику, и его возможным проверкам. И без всяких изумлений.
Служащие менялись не часто, но круто: одни вдруг исчезали, другие являлись. 
Стиль работы Инессы. Она отбирала лучших.
Особых месяцев научения молодым, новым не требовалось, потому  у них шансов  тут же закрепиться было больше.
Роман - бильярдочник, которому в обязанности вменялось наблюдение за  посетителями и обслуживанием клиентов в бильярдной комнате, а именно выносе в четверть заполненных чашек с окурками, наполнение полок мелком, проверкой целостности киев и прочее. Все делал на первых порах скованно, нерасторопно. Самому Мичлову приходилось задерживаться здесь, чтобы подсказать с какой стороны стоит скорее подойти, чтобы оставаться при работе.  Каждый норовит вставить тебе кий в пах.
 Роман поменял Севостьяна - шестидесяти с хвостиком лет служаку, проведшему в этом зале почти ровный десяток лет, оказавшемуся здесь по рекомендации родственников знакомых Инессы. 
Севостьян и раньше поговоривал об увольнении, его ждали за границей, устроившиеся дети, чтобы тот взялся присматривать за внуками.
 И Севостьян всякий раз, завидев Мичлова, говорил ему о своих скорых намерениях. Но главной причиной стала негодность его для работы в  изматывающей усталости, развивающемся артрите и,  следствием этого, заметное ковыляние по залу, и нелепое припадание на ногу, отчего видавшие виды мужчины невольно отскакивали от старика. 
Госпожа Инесса с удовольствием удовлетворила просьбу старика.
- Сам ведь хотел! - подбадривал его Мичлов, и похлопывал по спине старика, у которого вдруг выступили слезы. 
Это один из тех случаев, когда казалось, кто-то есть на счете не так счастливым, как ты.
- Какая - то гнида, чувствую, способствовала моему уходу, пусть ему, собаке, станет легче на этом свете, - говорил Севостьян, остро давя узкими дальнозоркими зрачками на Мичлова, стараясь тщательнее всмотреться в него, и останавливаясь в сборе своих вещей. Сколько лет!
- Ты как-будто и сам этого не хотел? – Удивлялся Мичлов.
- Нет, не так должно было быть. Не таким расставание.
«Наивный старик».
Губы Севостьяна слипались на некоторых буквах, щеки – тряпочки подрагивали и бордовели, как давеча, когда оба они пропускали  вечерком по бокалу вина. 
Наконец и Севостьян, развернулся к вопрошающему Мичлову, утопленному в коляске, подошел, положил на плечо его невесомое прощанием ладонь.
- Я тебя буду помнить всегда. И ты меня помни.
И тут уже самому Андрею Мичлову захотелось всплакнуть.
Да и с кем Мичлов теперь сможет поделиться тугим бесполезным вечером, некоторыми философскими размышлениями о жизни, пожалиться исподтишка. «Уходят лучшие старички».
Кто еще остался в среде персонала мотеля, с кем можно было бессовестно поделиться сокровенными мыслями?
И, глядя теперь вслед заворачивающего за угол старика, Мичлов доселе содержа на лице скованность, как бы воспитывая все действия для предприятия провожания вдруг почувствовал такую тоску.
Никогда - никогда больше Мичлов дал себе слово не жаловаться на увольняемых ее людей. Она не поймет.
Эта разбитая дама в своем кресле делала свои бизнес и только.
«Что, - думал он, - если бы, черт дери, вернуть годы назад». Если бы кто-то свыше, да и, может быть, предсказатель какой, нагадал ему, что дрянная, затюканная Инесска когда-нибудь поднимется до таких небес. 
Сколько в день она имеет дохода? Не менее всего Мичловского месячного оклада, а  через два – так и всю пенсию. Вот – дамка, золотце! 
А если бы она была его женой? Тьфу-тьфу-тьфу.
Мышеловка любви Инессы может когда-нибудь захлопнуться? Этого нельзя допустить.
 Вспоминал, содрогался.
 Недозрелая пуля, разлетевшийся на обломки стальными косточками, паршовой мякотью красовалась позади него, шагах трех в дереве.
«Да, были дела. Инессе и не  снилось! Экспансивная пулька».