Прерванный взлёт

Главы 3, 4

Глава 3.

МАРИЯ

Маша впервые задумалась о своём возрасте, лишь, когда к ней обратились, назвав девушкой.
– Девушка, вы последняя? – спросил Машу в булочной какой-то мужчина.
Маша растерянно осмотрелась, не поняв, к ней ли обращаются. А потом кивнула. Она действительно была последней, и вопрос был обращён к ней.
А, придя домой, Маша оглядела себя в зеркале – на неё действительно смотрела девушка.
– Девушка, – улыбнулась себе Маша.
Но всё же это открытие не слишком изменило Машу. Она по-прежнему не чувствовала своих почти четырнадцати лет. Может быть оттого, что март зимовал и совершенно не напоминал весенний месяц?
Изменилось всё в день рождения. В этот день весна постучалась в замёрзшее окошко: засияло яркое солнышко, и Маша почувствовала приход необычного времени. Конец марта всё же смог помочь Маше почувствовать взрослую жизнь, подошедшую слишком близко.
Родители в этот день преподнесли дочери не детский подарок. Как только Маша проснулась, мама с отцом поздравили её и подарили золотое колечко с нежнейшей огранкой. Колечко пришлось ей точно на безымянный пальчик. И, взглянув на свои руки, Маша подумала, что теперь было бы кстати сделать маникюр, потому что коротко подстриженные ногти не соответствовали украшению.
Отец подмигнул матери.
– Я же говорил, что наша дочуня теперь девушка, – прошептал жене Алексей Алексеевич и поцеловал её в щёку. – Очень красивая девушка.
Но окончательно повзрослевшей Маша почувствовала себя вечером этого волшебно-весеннего дня. Ведь только день рождения взрослого человека празднуют в ресторане, куда и повёл дочь и жену Алексей Алексеевич. А также разделить праздник с Аристовыми были приглашены Герман и Елизавета Григорьевна.
Маша не ожидала, что родители устроят ей такой день рождения. Машу окутывало счастье и ей казалось, что оно осязаемо. Вечер прошёл торжественно, но вместе с тем уютно.
Единственное, что было для Маши немного необычно – это замкнутость Германа. Гера был очень серьёзен, и Маша решила, что причина в их редких встречах. Ведь общались они теперь не часто – лишь по праздникам – Гера много времени уделял занятиям биологией, а Маша была загружена изучением языков. А ещё Герман стал серьёзнее, наверное, из-за предстоящего ему выпускного класса.
Несомненно, он уже чувствовал себя взрослым, а Маша только с сегодняшнего дня начала понимать признаки грядущего…
Ещё несколько дней после праздника Маша ощущала небывалый подъём. Но как только отец стал готовиться к полёту, на Машу словно напала грусть. Вроде бы и каникулы начались, да и Алексей Алексеевич недолго будет отсутствовать, но что-то необъяснимое тревожило Машу.
И оказалось, что тоска не просто так охватила девушку, а необъяснимое можно объяснить… Вот только знать бы об этом заранее…


* * *

Когда прозвучал этот телефонный звонок, в доме Аристовых почти всё было готово к встрече Алексея Алексеевича. Маша испекла кексы, а Антонина Аркадьевна замариновала свинину – всё это любит Алексей Алексеевич, и дочь с женой стремились порадовать его.
Когда прозвучал этот телефонный звонок, Маша с мамой заканчивали с приготовлением салата, нарезая мелко-мелко яйца и маринованные огурчики – Алексей Алексеевич любит, когда составляющие салата нарезаны мелко, так вкуснее…
Когда прозвучал этот телефонный звонок, Маша вздрогнула и поняла – вот оно, то, что волновало её столько дней… А у Антонины Аркадьевны перехватило дыхание и нож выпал из вмиг задрожавших рук.
Этот телефонный звонок оглушал Машу, а мама очень долго шла по коридору к аппарату. Но Маша уже знала, что лучше терпеть этот жуткий звон, чем ощутить удушливую тишину.
– Слушаю, – голос мамы прозвучал строго, будто это могло исправить непоправимое.
Но ничто не в силах изменить линию судьбы. После произнесённого Антониной Аркадьевной слова в доме появилась жуткая, коварная тишина и принялась отбирать дыхание.
Маша, едва держась на ногах, добралась до мамы. Антонина Аркадьевна стояла, сжимая в руках телефонную трубку, и не могла заставить себя поверить в услышанное.
Но как только она увидела глаза дочери – серые, мгновенно потерявшие свой привычный цвет небесной синевы – так и поняла, что горе всё же пришло.
Антонина Аркадьевна привалилась к стене и сползла на пол – ни стона, ни слёз. Она задыхалась от тишины.
– Мамочка, что?.. – Из глаз Маши потекли слёзы, она присела возле Антонины Аркадьевны. – Что с папой?
Но мать смогла лишь коснуться щеки дочери, она с ужасом вглядывалась в серый цвет Машиных глаз.
– Мам, скажи что-нибудь…
Но Антонина Аркадьевна стала хватать ртом воздух – она действительно задыхалась.
Маша бросилась к двери – Ковские, вот кто поможет! Они спасут… хотя бы маму…
…Резкий запах нашатыря донёсся и до Маши. И она увидела, как Елизавета Григорьевна несколько раз ударила маму по щекам. Тишина порвалась, не справившись со своей удушающей миссией – Антонина Аркадьевна заплакала.
И с этого момента кроме слёз ничто не могло хотя бы приостановить горе и заглушить боль. Но и слёзы лишь на мгновения давали облегчение. А окончательного избавления от этого кошмара не будет никогда.
Маше казалось, что с каждым часом становится страшнее и безнадёжнее.
С папой случилось непоправимое и слабая надежда на другой ответ исчезла – Алексей Алексеевич погиб.
Самолёт разбился, но в произошедшем не было вины экипажа, во главе которого был Алексей Алексеевич Аристов. Катастрофу не повлекла какая-либо неисправность крылатой машины. Трагедия произошла по халатности специалистов, проводивших внешнее покрытие самолёта специальным составом.
– Понимаешь, это то же самое, что натереть лыжи неподходящей по температуре мазью, – объясняла Маше мама Германа.
Маша мотала головой.
– Снег налипает, и лыжи не скользят, становится тяжело передвигаться, – Елизавета Григорьевна думала, что Маша не понимает причину гибели отца. – Крылья обледенели, и произошла перегрузка…
Маша мотала головой – она не хотела верить в смерть своего папы…
…Маша поверила в весь этот кошмар только через три дня. Когда закрылась крышка гроба, в котором зачем-то лежал папа. Вот тогда Маша поняла, что больше она никогда не увидит папу, потому что он умер…
Папа умер. И всё приобрело форму прошедшего времени.
Маша бродила по пустой квартире и не узнавала её. Спальня превратилась в комнату, куда боялась заходить мама. Библиотека, в которой когда-то Маша проводила прекрасные часы в общении с отцом, стала помещением, наполненным запылёнными книгами. Гостиная превратилась в душный чулан, а столовая стала комнатой мамы, в которой она оплакивала мужа. Солнечная комната Маши стала жилищем отшельницы, девочка с трудом заставляла себя ходить в школу и выполнять домашние задания.
Некогда счастливый дом превратился в гнетущие стены. Всё стало прошлым. А будущего не хотелось.
Маша, достигшая четырнадцати лет, остановилась на этой отметке. Теперь она чётко чувствовала свой возраст и не понимала, зачем ей нужны предстоящие годы. Ведь эти годы не будут даже отдалённо напоминать прошлое. И предстоящей взрослой жизни, которой Маша совсем недавно улыбалась, не хотелось открывать дверь. Хотелось убежать к нулевой отметке и исчезнуть.


ГЕРМАН

Уже два раза в жизни Герман смог почувствовать себя мужчиной. Тогда, шесть лет назад, он дал отпор наглому однокласснику, потому что знал, что его помощь необходима Маше. И сейчас Гера понимал, что он является единственным, способным быть для Маши нужным, и он хотел быть опорой для неё.
Получалось, что возле Маши Герман чувствовал себя мужчиной.
Хотя и ему было нелегко – гибель Алексея Алексеевича больно резанула по сердцу Германа. Своего отца Гера не знал и Алексей Алексеевич во многом восполнял для мальчика отца. Герман переживал трагедию очень тяжело – он почти постоянно думал об Алексее Алексеевиче и образ его стоял перед глазами юноши. По щекам Геры часто текли слёзы: было больно, обидно и страшно, что со смертью ничего нельзя сделать – если смерть приходила, перед ней всё было бессильно, и как бы не велико было желание изменить случившееся, ничто не смогло бы помочь.
Но что-то всколыхнулось в душе Геры и заставило отодвинуть свои переживания. Случилось это, когда Герман встретил Машу – она брела через двор и даже не услышала, что её окликнули. Герман догнал её и ужаснулся – Маша выглядела ещё хуже, чем на похоронах отца. Казалось, что ещё одно несчастье постигло её.
– Маш, пойдём к нам, – предложил Гера.
Но она помотала головой, отказываясь
Тогда Герман, не дожидаясь приглашения, вошёл вслед за Машей в квартиру Аристовых.
Маша прошла в свою комнату и встала у окна. Гера последовал за ней и, облокотившись о подоконник, заглянул в глаза девушки. Гера увидел Машины глаза и понял, что ей в десятки раз тяжелее, чем ему. А ещё Герман разглядел, что синий цвет её глаз, когда-то замеченный им и завораживающий его, подёрнулся густой дымчатой поволокой.
– Маша… – он коснулся её плеч.
Герман хотел прижать Машу к своей груди, чтобы ей было хоть немного легче.
Маша посмотрела на Геру. В её глазах было столько горечи и боли, что он отбросил робость и смущение и обнял её. Маша уткнулась в его плечо и заплакала.
Герман чувствовал, что его участие немного облегчило страдания Маши – она хотя бы выплачется, в одиночестве слёзы становятся только горше.
Уже рубашка Германа промокла от слёз, а Маша никак не могла остановить их поток. Плечи её вздрагивали. И она показалась Гере той же тонюсенькой девчонкой, о которой он беспокоился, как бы её не сбили на школьной лестнице.
– Маш, – он гладил её по дрожащей спинке. – Может быть, я смогу хоть как-то помочь?..
Герман понимал, что вопрос его почти бессмысленен – ну как здесь поможешь? Только если своим присутствием, может быть общение сумеет немного оттеснить страдания?
– Гера… Я… очень боюсь остаться одна, – прошептала Маша сквозь слёзы.
– Как одна? – Гера удивлённо взглянул на Машу, осторожно отстранив её от себя. – А твоя мама?
– А где мама? – всхлипнула Маша.
– А где мама? – не понял Гера.
Маша ладонями стирала потоки слёз с бледного, осунувшегося лица.
– Мама всё свободное время проводит на кладбище, – судорожный вздох вырвался из её груди. – Она постоянно твердит, что хочет уйти вслед за папой, что жить ей не хочется… Говорит, что это не просто так у нашей семьи есть старинный, большой участок на кладбище, что там как раз место для неё осталось…
Герман побледнел и почувствовал, как холодеют кончики пальцев – ему стало не по себе от сказанного Машей. А каково тогда ей?
– И сейчас Антонина Аркадьевна на кладбище?
– Конечно…
– Но уже вечер…
– Мама возвращается очень поздно… Да и вдобавок она всегда идёт пешком, ей тяжело находиться дома…
– Но как же ты, Маш? – Герман понимал, что нужно что-то предпринять, так нельзя! – Она же должна понимать, что тебе трудно! Каково тебе находиться одной в квартире!
Сквозь слёзы на лице Маши появилась грустная улыбка.
– Она знает, что я не боюсь находиться дома одна, – из глаз Маши вновь заструились слёзы. – Понимаешь, папа хотел отпраздновать в ресторане моё пятнадцатилетие, но вдруг передумал, сказал маме, что… В общем, решил, что я вполне повзрослела и можно пораньше устроить такой праздник! – Маша пожала плечами. – Мама говорит, что папа будто предчувствовал… И она думает, что это знак ей – я достаточно взрослая, поэтому ей можно просить Бога, чтобы он забрал её к себе, она хочет быть с папой…
Герман ещё побыл с Машей, пытаясь отвлечь её разговором. И одновременно с этим в его разуме выстраивался план – он чувствовал себя мужчиной, способным помочь Маше…
...В седьмом часу вечера Герман вышел со станции «Бауманская» и быстрыми шагами направился в сторону Госпитального вала. Герман знал, что принял правильное решение – он не станет посвящать в это дело свою маму, потому что был уверен: её слова и уговоры не подействуют на Антонину Аркадьевну. Ему нужно лично поговорить с мамой Маши и попытаться объяснить ей, что нельзя пренебрежительно относиться к дочери, которой не легче пережить смерть Алексея Алексеевича, чем ей.
Герман шёл вдоль ограды Введенского кладбища и понимал, что теперь, после смерти Машиного отца, он не чувствовал страха при виде могил, а ведь раньше одно упоминание о кладбище и покойниках вызывало в нём неприятную дрожь.
– Это ещё хорошо, что кладбище не загородное, – Герман вошёл на территорию кладбища. – А то Антонина Аркадьевна, действительно, не вернулась бы домой. При нынешней-то криминальной обстановке!
…Машина мама сидела возле свежего могильного холма. Гера сразу и не заметил женщину, которую скрывали венки, она будто поселилась на могиле мужа.
– Тётя Тоня! – громко позвал её Гера. – Я хочу с вами поговорить!
И когда из убежища, образованного венками, показалось лицо Антонины Аркадьевны – отрешённое, по цвету близкое к траурной зелени венков – Герман ужаснулся. Юноше показалось, что ему предстоит разговор с живой покойницей и неизвестно, сможет ли он достучаться до её омертвевшего сердца.
Но мгновенно вспомнив лицо Маши, заплаканное; вспомнив её глаза, беспомощные; вспомнив её вздрагивающую спинку, хрупкую…Герман моментально сообразил, как можно спасти Машу от одиночества.
– Тётя Тоня, я пришёл, потому что мне… Алексей Алексеевич приснился!
Машина мама вздрогнула и поднялась. Она внимательно вглядывалась в лицо Германа.
– Приснился?
– Да.
– И?.. Что?.. Что тебе приснилось?
Герман разволновался – судьба обеих женщин была в его руках. Антонина Аркадьевна нуждалась в помощи не меньше, чем её дочь.
– Алексей Алексеевич ходил возле нашего дома и… был очень расстроен, – Герман фантазировал и удивлял себя своими измышлениями. – Он был огорчён…
Герман не знал, прав ли он и станет ли эта ложь спасением. Но он видел страдания Антонины Аркадьевны и понимал, что помочь ей сможет только забота о дочери, лишь вместе с Машей они смогут пережить горе.
– А он ничего тебе не говорил? – Антонина Аркадьевна заинтересовалась сказанным Герой.
– Нет.
Женщина вздохнула.
– Гера, а я очень хочу, чтобы Алёша мне приснился, прошу его об этом, – Антонина Аркадьевна с надеждой смотрела на Германа, будто он мог помочь ей исполнить желание. – Но он почему-то мне не снится, а я так хочу, чтобы он позвал меня, может быть, тогда закончится это мучение…
Герман набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы выговорить дальнейшее было легче.
– Не думаю, чтобы Алексей Алексеевич хотел позвать вас, – голос его зазвучал решительнее и Герман понял, что прав. – Я уверен, ваш муж был огорчён тем, что Маша всегда бывает дома одна.
Антонина Аркадьевна удивлённо посмотрела на Германа.
– Маша уже взрослая и во мне не нуждается!
– Если вы решите умереть, Машу отправят в детский дом, потому что вряд ли сестра Алексея Алексеевича сможет приехать из Норильска, чтобы воспитывать племянницу!
Антонина Аркадьевна хотела возразить, но Герман перебил её.
– Вы должны понимать, что такое детдом, Антонина Аркадьевна! Неужели вы хотите подвергнуть Машку такому испытанию?! И потом, ей тоже тяжело, а вы бросаете её и пугаете своими намерениями расстаться с жизнью!
Герман говорил неожиданно громко.
– Гера, но я не могу жить без мужа…
Антонина Аркадьевна заплакала. Она была несчастной, одинокой, убитой горем женщиной. Она не могла найти сил, чтобы помочь выжить не только себе, но даже дочери.
Герман подошёл к Антонине Аркадьевне и обнял – сочувствие, жалость, понимание и желание помочь направили его в новое, спасительное русло. Гере казалось, что им движет Кто-то, поскольку не слишком свойственно было ему мыслить чувственно и гибко.
– Тётя Тоня, пожалуйста, подумайте о Маше, она же ещё небольшая, ей нужно окончить школу, поступить в институт, – Герман чувствовал, что Антонина Аркадьевна такая же хрупкая, как и Маша, и сходство это ещё больше подвигало его к решительным словам. – Я уверен, Алексей Алексеевич в моём сне был недоволен именно этим – вам нельзя вот так бросать Машу, как бы ни тяжело вам было, нужно жить ради дочери! Вам надо постараться!
Антонина Аркадьевна всхлипывала – этот мальчик неожиданно стал для неё человеком, способным поддержать и вразумить. Но горе её было настолько велико, что до конца отказаться от желания соединиться с мужем она не смогла.
Слёзы не иссякли. И, плача, женщина отстранилась от Германа и повернулась к могиле мужа.
– Я не оставлю Машу, Алёшенька. Не беспокойся о своём небушке, – Антонина Аркадьевна замотала головой: – Но только до восемнадцати лет… Алёшенька, пожалуйста, потом возьми меня к себе! Я не могу без тебя жить!
Она обошла могилу мужа, поправляя ленточки на венках.
У Германа щемило сердце. Но его боль стоила затраченных сил – Антонина Аркадьевна теперь будет внимательнее относиться к дочери. И Машина жизнь когда-нибудь станет более ровной и спокойной…
…Герман шёл с Антониной Аркадьевной в сторону Садового кольца – она попросила его добраться до дома пешком, так она сможет успокоиться. Они шли долго, и Гера старался отвлечь её нехитрым разговором об изменившихся московских улицах – семьи их имели глубокие столичные корни, поэтому и Герману и Антонине Аркадьевне небезразлично было происходящее с городом, и ещё они могли сравнить воспоминания своих предков с собственным мироощущением и подискутировать.
А когда они, наконец, миновали Земляной вал и достигли Садово-Черногрязской, Герман ощутил, как защемило сердце. Чем ближе они были к дому, тем сильнее ныло его сердце. И тогда он понял причину своего сердечного беспокойства. И осознал, почему в его жизни произошли эти два случая, когда он чувствовал себя мужчиной…
Антонина Аркадьевна держала его под руку, а Герман хотел, чтобы также легко и в тоже время уверенно, его под руку держала Маша.
Герман вздохнул и запрокинул голову – на него смотрело ярко-синее небо тёплого апрельского вечера.