Приключения моряка Паганеля

Главы 22-23 "Боцман в иглу" - "Боцман и духи инуитов"

Глава 22.

Боцман в иглу

На холодном сыром камне, в густом полумраке тоннеля сидеть было не то, чтобы слишком уютно. Боцман, увлечённый собственным повествованием, как многие прирождённые рассказчики настолько вживался в описываемые образы, что порой, словно настоящий актёр, менял не только интонации и играл голосом, но воспроизводил мимику лица и жесты очередного персонажа. Совершенно увлёкшись, мой напарник сидя елозил, раскачивался и подпрыгивал, а иногда даже вскакивал и размахивал длинными руками. Всё бы ничего – я всегда был благодарным зрителем талантливой актёрской работы, но наш морской самородок, словно переполненный любовными песнями токующий глухарь, бывало, переставал контактировать с действительностью. А действительность состояла из моего влажно-холодного шмыгающего носа цвета морской волны, заледеневших рук и ног, а также челюстей, выбивающих бунтующими зубами неостановимую барабанную дробь. Театральное соло Устиныча прервал дальний шум, донёсшийся с высокой стороны туннеля. После чего мы не то, чтобы услышали, а скорее почувствовали нарастающую вибрацию, исходящую от стен и каменного пола. Я ощутил плотную волну холодного воздуха, ударившую в лицо. Вдруг какая-то сила резко и грубо развернула меня в противоположную сторону и, рванув за рукав куртки, голосом боцмана, приправленным бонтонным запахом пятнадцатилетнего Курвуазье, рявкнула прямо в ухо:

– Бегом!!

Приказывать дважды не пришлось. Я получил отменный заряд адреналина и, словно учуявший жуткий волчий запах молодой олень, огромными, как бывает во сне скачками, устремился вниз по туннелю. Впереди, как в замедленных кинокадрах, красиво отталкиваясь от земли длинными балетными ногами в кирзовых ботинках (к данной мизансцене скорее подошли бы лёгкие, серебристые пуанты) – нет, не бежал – летел по воздуху мой дорогой друг и наставник Бронислав Устинович Друзь. В правой длани, воздетой ввысь, он торжественно, словно факел со священным олимпийским огнем, нёс благородно мерцающую в полумраке старинным серебром заветную титановую флягу. Судя по всему, внезапные тревожные звуки неудачно совпали у него с мимолётным, невинным желанием пригубить из сего изысканного сосуда толику благородного напитка. Мы стремительно, словно заправские фавориты на бегах, за каких-то несколько мгновений преодолели путь, на который совсем недавно потратили добрые минут пятнадцать. Наконец мы вылетели из полусвета туннеля прямо в полумрак грота. Как по команде, мы бросились в стороны от рельс. И вовремя – через мгновение на выход с лязгом и скрипом выскочила уже потерявшая на пологом месте инерционную скорость наша недавняя пропажа – мотодрезина с прицепом. Я поразился охранительной интуиции Устиныча – тяжелые боковые борта прицепа были откинуты, так что при движении дрезины находились под углом и не доходили до стен туннеля каких-то двух десятков сантиметров. По сути, мирный рабочий транспорт был чьими-то недобрыми руками превращён в подобие древней боевой колесницы, секущей толпу вражеских воинов вделанными в борта острыми косами. Окажись боцман менее чувствительным к опасности, а мы оба не столь успешными в узкоколейных бегах, быть бы нашей «паре гнедых» сейчас капитально изувеченными. А может, и того хуже. Отдышавшись и успокоившись, Устиныч взглянул на светящийся циферблат своих японских «Seiko» (предмета моей тайной зависти) и, немного помолчав, произнёс:

– Минуло только два часа, а нас уже убить пытались.

Услышав это явно не японское двустишие, я, признаться, не на шутку перепугался, обеспокоившись состоянием психического здоровья моего впечатлительного напарника. Однако тут же вспомнил о неизбывной страсти боцмана к спонтанным стихотворным импровизациям и, подержав минутную паузу, со всей возможной вежливостью и тактом осведомился:

– Бронислав Устинович, вы в порядке?

Бронислав Устинович как-то по-конски, едва не всхрапнув, покосился в мою сторону красноватым глазом, фыркнул и, почти не разжимая губ, произнёс:

– Пока же мы сотворим вот что.

Боцман повернулся и подошёл к дрезине. В открытом кузове, казалось, вначале пустом, из-под скомканного пласта серой парусины выглядывал чёрный эбонитовый угол недавней знакомицы – химической чудо-грелки. Устиныч с моей помощью закрыл борта кузова, и мы влезли в него. После этого мой одарённый приятель непринуждённо продемонстрировал техническую сторону своих талантов. Он завёл эту немецкую бандуру без малейших запинок. Уже через пять минут от неё повеяло всё усиливающимся теплом, словно от разгорающегося невидимого костра, а в дощатом, грузовом кузове времён второй мировой стало уютно, словно у старинного камина. Мы снова устроились рядом, блаженно вытянув две пары ног в сторону работающей химической батареи. Устиныч с несколько запоздалой любезностью протянул мне флягу с коньяком:

– Хлебни для профилактики ОРЗ, – с заботой в голосе сказал он.

Для тех, кто не в курсе – ОРЗ это острое респираторное заболевание, в те годы врачи-терапевты так именовали банальную простуду.

«Вот так и начинается алкоголизм», – подумалось мне. Однако профилактика – святое дело, и я таки изрядно хлебнул. Вскоре я почувствовал, что счастлив, а мой спутник в эти чудные мгновенья дороже мне отца родного. Боцман тоже порядком расслабился и, чтобы не уснуть к приходу сменщиков Бори и Ромы, решил продолжить свою захватывающую Гренландскую эпопею.

– Знаешь ли ты, Паганюха, что езда на собачьих упряжках, столь радостная вначале,

течение нескольких часов непривычного седока утомляет куда более чем, скажем, дневной переход по жаркой Сахаре между трясущихся горбов какого-нибудь, понимаешь, верблюда-бактриана. Когда мы, наконец, спустились в небольшую светлую от плотного льдистого наста долину, сплошь усеянную несколькими десятками полушарий, – белоснежных домиков-иглу, – я, скажу тебе, почти обрадовался. Хотя всё дело привычки, и когда пришлось ехать на собачках во второй раз, было уже легче. Иглу эти при ближайшем рассмотрении оказались построенными из блоков-плит плотного снега. Позже мне довелось наблюдать, как гренландцы длинными ножами для разделки тюленьих и китовых туш распилили на плиты твёрдый, слежавшийся сугроб. За какой-то час инуиты соорудили классический иглу. Плиты разных размеров они располагали по спирали, словно в раковине улитки, сужающейся к своду. Снежные блоки ловко укладывались строителями с опорой на предыдущие. В довер-шение готовый снежный домик для крепости конструкции полили с внешней стороны водой, растопив снег на огне в чане. Когда мы спешились, Нанок пошёл распрягать и кормить собак, а мы с Миником направились к ближайшему иглу. Вход в этот ледяной домик меня, скажу я тебе, порядком озадачил, потому как более напоминал большую нору или, в лучшем случае, лаз, но никак не вход в нормальное жилище. Особенно он был неудобен для людей не эскимосской комплекции, типа меня. Однако чего я хотел? Экзотика и комфорт – понятия мало совместимые. В общем, лезу я следом за Миником по снежному проходу на самых, извиняюсь, карачках, а самого смех разбирает. Подумалось, что так мог начинаться свежий, хотя и не совсем приличный анекдот из цикла «про боцманов»: