Приключения моряка Паганеля

Главы 24-25-26 "Боцман в каяке" - "Ворота в остров" - "Верманд"

Глава 24.

Боцман в каяке

Боцман прервал свою «гренландскую повесть», взглянул на светящийся циферблат наручных часов и, поморщившись, проворчал:

– И торопиться вредно, и медлить грех. Пока я тебе, Вальдамир, тут мемуары расписываю, что угодно произойти может. Надо к концу туннеля идти. Там ответы на многие вопросы. Да нельзя вдвоём – опасно, и всё дело испортить можно. Надо смену ждать.

– Ну, мы же молча ждать не будем? – отреагировал я. – Устиныч, а вы сами не задумывались всерьёз за настоящую книгу засесть? Название бы, к примеру, такое подошло – «Моя Гренландия». Вы ведь правда – классно излагаете! – вполне искренне польстил я своему талантливому напарнику.

Боцман не без грусти усмехнулся, слегка помолчал и ответил:

– Слышал такую мудрость: «Кто красиво говорит – красиво не напишет»? Так вот, это про меня. То, что я стишки кропаю, так это всё несерьёзно, больше для веселья, чтобы ребят уставших после вахты расшевелить. Мемуары травить – вот это моё, благо придумывать особо нечего… а литератор из меня, как из Владлена нашего – балерина. Вот ты и запоминай мои излияния, может, когда книжки писать начнёшь, упомянешь меня в своих великих романах, дескать, соавтор Б. У. Друзь. Так что слушай и запоминай, биограф ты мой подскальный…

Выбрался я с Миником на волю из снежной избушки Большого Джуулута и вижу, что братец Нанок со своими собачками уже тут как тут – ожидает. Сели мы в нарты и без лишних разговоров поехали курсом на Норд-Ост. Ехали недолго – минут через двадцать показалась большая морская бухта, вся в белёсом крошеве мелкого битого льда. Остановились мы пологого скалистого спуска к воде. Нанок остался со своей упряжкой, а мы с Миником, подхватив ружья и амуницию, стали спускаться вниз. Я, честно сказать, с надеждой ожидал увидеть у воды моторную или хотя бы вёсельную, привычную для меня морскую шлюпку. Однако, к худу или к добру, надежды мои не оправдались. Миник привел меня на галечный пляж, где у нависающей скалы из больших камней сооружено было подобие стен склада, а крышей для него был тот самый скальный навес. Дверью в эту каменное хранилище служил огромный круглый валун. Вдвоём мы не без труда откатили его в сторону. Перед нами открылся небольшой музей. Я бы назвал его «Инуиты и морское дело». Миник с гордостью принялся просвещать меня, на этот раз относительно морских достижений своего народа. В хранилище из камня находилось более десятка экзотических для свежего взгляда туземных плавсредств разного размера и вида. «Это мужские лодки-каяки», – пояснял Миник, указывая на небольшие остроносые лодки с одним или двумя люками для гребцов. – «Их каркас состоит из гибких костяных планок, обтянутых моржовой кожей. На них наши охотники промышляют небольшого морского зверя: некрупную нерпу или молодого лахтака – морского зайца. Это, – показал он на самую большую и длинную с тупоконечным кормой и носом восьмиметровую лодку, – умиак, грузовая или женская лодка. Ею управляют молодые женщины – до двух десятков в одной лодке. Пользуются ею, когда перевозят грузы на летние охотничьи земли. Делают умиак из связанного в остов китового уса и обтягивают кожей морского зайца. Кстати, скоро такая лодка понадобится нашему роду. Вот-вот подойдут гренландские киты, а на китобойном промысле умиак незаменим. Ну, а это байдара – наша инуитская яхта», – похлопал он по издавшей барабанный гул моржовой шкуре, обтягивающей нос шестиметровой, остроносой лодки. Она имела восемь люков и небольшую мачту, установленную посредине. С горизонтальной реи свисал необычный парус из полупрозрачных, выделанных тюленьих кишок. У стены склада были сложены в отдельные стопки вёсла, связки каких-то шкур, а так же разнокалиберные гарпуны с мотками кожаных тросов и металлическими, остро иззубренными наконечниками. Для защиты от ржавчины весь металл был густо смазан тюленьим или китовым жиром. Здесь же находился большой кожаный баул, из которого Миник поочерёдно выудил пару штанов, подобие болотных сапог с высокими, доходящими до бёдер голенищами и глухую, одевающуюся через голову куртку c просторным капюшоном. Всё это было сшито из тщательно выделанных тюленьих шкур и внутри отделано для сохранения тепла слоями серых гагачьих перьев. Поверх всего этого великолепия натягивалось водозащитное покрытие из кишок нерпы, с капюшоном. Я облачился в этот инуитский охотничий скафандр и с удивлением обнаружил, что он мне вполне впору. Правда, чуть великоват, но это как раз было кстати, поскольку делало движения более свободными. Я отметил, что размер этого костюмчика, пожалуй, более чем велик для любого, даже самого рослого эскимоса. Миник перехватил мой вопросительный взгляд и, усмехнувшись, сказал, что мои размеры гренландские духи не сообщали. Просто этот костюмчик держат для американцев, датчан и прочих гостей, которые все как на подбор (с чего бы это?) примерно моего гренадерского роста и комплекции. Миник выбрал двухместный каяк, вёсла и пару небольших гарпунов с закреплёнными на них связками кожаных тросиков. Взгромоздив килем вверх себе на плечи сравнительно лёгкую инуитскую лодку, мы отнесли её поближе к воде. После чего вернулись каменному хранилищу и закрыли вход в него валуном. Всю амуницию и ружья мы раз-местили внутри каяка, причём Миник пристроил возле себя гарпун как охотник, умеющий с ним обращаться. Мне он отвёл роль человека с ружьём, который будет чётко выполнять указания. Разумно. Поскольку, хотя нас и было двое, настоящим гренландским промысловиком был только один, и это был не я. Кроме прочего, меня тревожила неприятная возможность осрамиться перед моим новым другом инуком-ааккияком. Негоже было бы русскому боцману в инуитском каяке опозориться. Миник сноровисто порхал веслом по воде. Каяк, чуть переваливаясь с борта на борт, довольно быстро двигался вдоль скалистого берега курсом на Северо-Запад. Я тоже работал веслом, стараясь двигаться в унисон с капитаном лодки. Помогала моя многолетняя морская сноровка. Первое время я чувствовал себя в этой бесшумно скользящей по тяжёлой льдистой воде лёгкой конструкции неуверенно. Однако к моменту прибытия к месту промысла освоился совершенно. Так я умилился собственной персоной, что даже похвалил себя мысленно: