Приключения моряка Паганеля

Глава 32-33 Боцман и полярный бич - Боцман и Умингмуксуэ

Глава 32.

Боцман и полярный бич

Баркас с красивым женским именем «Эидис» скрылся за скалами, а мне вспомнилась шутка нашего капитана, когда он назвал Верманда Верещагиным из фильма «Белое солнце пустыни». Я вспомнил крик Сухова:

«…Верещагин! Уходи с баркаса!.. Не заводи машину! Взорвешься! Стой!..» и мне стало не по себе.

Вдруг навалилась усталость от всего пережитого и услышанного этой бессонной ночью. Я, едва передвигая ноги и стараясь не светить трусами из порванных штанов, поплёлся в кубрик. Здесь я заполз на свою верхнюю матросскую койку с бортиком и тут же благополучно вырубился.

Мне приснился цветной, широкоэкранный сон. В нём Друзь-Сухов и Вард-Верещагин– оба в белых тюрбанах и цветных бухарских халатах – долго и со вкусом пили зелёный чай. Приятели расположились на вершине Медвежьего крыла, словно в чайхане, и солидно подливали в пиалы с чаем французский коньяк из фляги Сухова-Друзя. Я изумлённо таращился на эту пару, сидя на краешке соседнего скального уступа, словно гагара. Вдруг мне с неопро-вержимой ясностью пришло в голову, что я – это не я. Новый я с ужасом понял, что является не кем иным, как красноармейцем Петрухой. Ко мне, Петрухе, снизу карабкалось по скалам нечто немыслимое – двухголовый, как сиамские близнецы, Чёрный Абдулла. Головы Люци и Кранке жутко покачивались на тонких шеях, растущих из одного массивного туловища. Ещё немного, и это нечто вот-вот доберётся до моего уступа и заколет меня ржавым штыком от старой трёхлинейки. Я пытался позвать на помощь роскошно усатого, словно гвардеец-гусар, боцмана Сухова или седобородого норвежского богатыря Верещагина, но, как бывает в подобных кошмарах, язык мой парализовало напрочь. Вдруг пришло новое отчётливое понимание. А ведь я вовсе даже никакой не Петруха, а натурально – младшая жена Абдуллы юная Гюльчатай. Кстати, красноармейская гимнастёрка на мне потому, что я, аккуратная девочка, постирала своё пёстрое узбекское платьице, и теперь оно сохнет на соседней скале. Тут я, наконец, разозлился. Хрен редьки не слаще. Значит, не заколют русским трёхгранным штыком, а задушат твёрдой рукой. Да ещё этот оголодавший двуглавый муженёк тут же на скале заставит меня, такую нежную, напоследок супружеский долг выполнить. Это было уже слишком, и я проснулся от собственного вопля, весь в ледяном поту.

– Чего орёшь, впечатления одолели? – осведомился стоящий у изголовья койки Борис. – Тебе, между прочим, через десять минут на вахту, так что подъём.

Я взглянул на наручные «Командирские» со светящимся циферблатом. Было без десяти двенадцать. Тёмный и душный кубрик был заполнен похрапывающими матросами. Выходило, что я проспал без малого двенадцать часов. Со сна меня била дрожь. На палубе, куда я поднялся, был хоть и май месяц, но ни «баловником», ни «чародеем» он не был, и тем более не «веял свежим своим опахалом». Скалы Медвежьего крыла хоть и защищали от порывов холодного ветра, но пронизывающие сквозняки по палубе «Жуковска» гуляли привольно.

Я завернул в боцманскую каптёрку, чтобы прихватить положенную палубной вахте телогрейку. В каптёрке горел свет. В дальнем углу на ящиках сидел Бронислав Устиныч. Боцман разложил перед собой какие-то железки и старательно, даже с нежностью, протирал их ветошью, сдувая невидимые пылинки. Я подошёл ближе и увидел на ящике самую большую деталь – длинный массивный ствол с продолговатыми удлинёнными отверстиями.

– Ух ты, пулемёт! Настоящий! Откуда?! – вырвался у меня восхищённый мальчишеский возглас.

Я вспомнил, с каким грузом боцман покидал борт «Эидис», и не стал уточнять происхождение этого, хотя и разобранного, но всё же впечатляюще грозного механизма. Устиныч перехватил мой горящий взгляд и не удержался от техно-лирического комментария:

– Любовь к оружию! Любовь к оружию свойственна всем нормальным пацанам и большинству мужчин. Это почти музейный экспонат, вражеское оружие и гордость вермахта. МГ-42 или, как его называли в войну – «Циркулярная пила Гитлера». Сколько наших ребят полегло в проклятых лобовых атаках от этого железа. У немцев, включая его предшественника МГ-34, были сотни тысяч таких машин. Мы изучали обе эти «машиненгевер» в Школе юнг. Работают они коротким ходом, на принципе отдачи ствола, и прицельно бьют на километр.

Я возбуждённо засопел:

– Так мы теперь и с «Брунгильдой» повоевать сможем?!

– Ну, это вряд ли, – усмехнулся боцман. – У этой «гоп-компании» посерьёзней этой игрушки имеются. Однако, малый, голенькими они нас уже не возьмут, а пулемёт нам нужен для другого – мы с его помощью будем фарватер разминировать, когда на выход пойдём. Скоро сам увидишь.

За разговором Устиныч успел смазать и собрать одиннадцатикилограммовую немецкую «машинку» метр двадцать длиной.

– Возьми в углу на ящиках банку-трёхлитровку в капроновой оплётке, набери воды и поставь кипятильник, – распорядился боцман. – Чай и сахар я принес из каюты. Здесь не храню – крысы шастают. Заодно и печенье прихвати. Верманд подогнал на прощанье.

Горячий крепкий чай, щедро сдобренный рафинадом, заметно поднял настроение, и я с мальчишеской непосредственностью принялся расспрашивать Устиныча о последних событиях, происшедших без моего участия. Я непринуждённо интересовался, о чём говорилось вкаюте капитана, какие решения принимались и особенно любопытную Варвару, то есть меня, интересовала прощальная беседа Бронислава и Верманда на борту «Эидис». На этот град разнообразных расспросов боцман отвечал односложно:

– Не части, Торопыгин, так или иначе, скоро всё закончится. Что-то само прояснится, а что-то нет. Будем живы, здоровы и ладно. Вот тогда и поговорим.

Видя мою неудовлетворённую, обиженную физиономию, Устиныч то ли смягчился сердцем, то ли просто решил поменять тему беседы. Хитро прищурив левый глаз, он спросил: