Primièra сanso

V

- Эй, Скриб! И что тебя с утра пораньше несет-то! – раздавался во дворе голос старой кухарки. – Поел бы сперва. Хлеб с сыром да мед давно для тебя готовы.
- Тебе еще Их Светлостям обед готовить, ступай, - смеясь, отвечал Скриб, замахиваясь топором над колодой с поленом.
Кухарка прищелкнула языком и, полюбовавшись несколько минут на воспитанника Его Светлости, только улыбнулась – что с него взять-то, с чудака? И пошла на свою кухню, не беспокоясь теперь о том, чтобы дров было довольно.
Меж тем чудак, разрубив полено, перевернул половинку его и снова ударил по ней топором. В это морозное утро в самом начале марта рубка дров была лучшим, что отвлекало его от глупых мыслей, роившихся в голове и не дававших покоя.
Утро в Жуайезе мало отличалось от утра в Брабанте. Разве что работники многочисленнее, да занятий у них поболее. После завтрака, к которому герцог не явился, Катрин вышла прогуляться и осмотреть замок и сад, увиденный ею из окон спальни.
Среди прочих слуг, занятых чем-то во дворе то тут, то там, она заметила и Сержа Скриба. Это имя она запомнила хорошо. Он стоял без плаща, в простом черном котте, с закатанными до локтей рукавами и просто рубил дрова. То наклоняясь над колодой, то выпрямляя спину, занося топор над головой. Голова его была непокрыта. Катрин не могла отвести глаз от него, сдерживая неожиданную дрожь в кончиках пальцев: словно она касается его тела, и чувствует под его прохладной от морозного воздуха кожей разгоряченные работой мускулы.
Вздохнув, герцогиня заставила себя отвернуться и продолжить прогулку. «Он всего лишь слуга, выполняющий любую работу в замке, - твердила она себе. – И то, что ему позволяют петь при дворе – лишь милость герцога, за которую он должен быть благодарен». Но сделав несколько шагов, она обернулась, снова бросила взгляд на Сержа и быстрыми, уверенными шагами скрылась среди деревьев.
Проводив взглядом мелькнувшую в саду фигуру герцогини, брат Паулюс сонно усмехнулся. Пир накануне удался на славу, и монах только с рассветом завалился спать на какой-то лавке. С утра его разбудила жуайезская кухарка, накормив вкусным свежим хлебом и поставив бочонок местного вина. Тоже очень неплохого.
Паулюс задумчиво почесал затылок, тронул пятками своего ослика и медленно двинулся в сторону замковых ворот, напевая песенку Скриба.
Тот обернулся, услышав голос своего приятеля, да еще и ужасно перевравшего мотив, и, оставив топор на колоде, поспешил к другу.
- Тебе впору самому канцоны писать! – крикнул он на ходу. – Что за дивная мелодия!
- Нет, друг! Если я начну сочинительствовать, твоя слава померкнет! – усмехнулся монах. – Так что я лучше буду выращивать свой виноград и почитывать иногда молитвы.
- Ты главное с молитвами не переусердствуй. А то станешь как брат Ансельм. С кем мне дружить прикажешь?
- Я, Скриб, никогда не променяю нашу дружбу с тобой на молитвы. Но и ты, смотри, не переусердствуй в написании хвалебных песен. А то некогда тебе станет в харчевню заглядывать.
Паулюс хлопнул широкой ладонью друга по плечу и подмигнул:
- Старуха-то оказалась не такой уж старухой. И вовсе не косой. Худовата, правда. Но если ваша кухарка хоть чуточку похожа на нашу Барбару – она ее быстро откормит. Будет герцогу за что ухватиться. Теперь можешь смело воспевать ее красоту, никто не посмеет назвать тебя лицемером. А потом станешь оды в честь появления наследников писать. По одному в год.
Святой брат хохотал на весь двор.
Серж молча ждал, пока смех монаха прервется, а потом сказал:
- Не так уж приглянулись ее кости герцогу. С утра опять Его Светлость наведывался к Клодетт. И что за охота взяла его жениться?
- Значит, точно откармливать станет… - святой брат махнул рукой. – Тебе-то какая разница, болота там или порода. Знай, сочиняй да пой свои канцоны, лишь бы Их Светлости были довольны.
- Слышал ты, какую чушь вчера петь пришлось? – хмуро спросил Серж. – И каким чудом про небесные глаза не вставил, сам не знаю. И самое худшее – ей эта глупость понравилась, Паулюс!
Святой брат от удивления хрюкнул.
- С чего это худшее? Радоваться должен – угодил хозяйке. А коль вкус у нее не взыскательный, так и тебе легче будет усладить ее слух.
- К черту легче! – сердито отозвался трубадур. – Драгоценность от подделки отличить не может!
- Эх, Скриб! Все у тебя сложно. Тебе бы больше понравилось, если бы она разбиралась в поэзии и прямо посреди двора, перед всеми гостями возмутилась? Или, того хуже, попросила бы герцога наказать тебя? – монах пожал плечами.
Серж в замешательстве замолчал. Справедливости ради, он не знал, что отвечать другу-монаху. Определенно ему бы больше понравилось, если бы накануне ее не венчали с герцогом. Отчего-то то, что после первой же брачной ночи обожаемый покровитель оставил супругу в одиночестве, отправившись к Клодетт, то заставляло его усмехаться, то вызывало раздражение. Впервые в жизни он был зол на своего благодетеля. И все это сплелось в такой странный клубок в его голове, что он и не смог бы ответить самому себе, каковы причины его нелепого состояния.
В конце концов, он поднял глаза на брата Паулюса и тихо сказал:
- Ты же знаешь, что герцог меня не накажет. Самое страшное, что мне грозит, – если он укажет на дверь. Но этого я не боюсь.
- Ты никогда ничего не боялся… - проворчал святой брат и почесал своего ослика за ухом. – Пора мне, друг Скриб! Разбирайся со своими Жуайезами, да меня не забывай. Я буду в «Трех кабанах» как обычно.
- Ну, прощай, друг мой Паулюс, - ответил Скриб, широко улыбнувшись, и похлопал ослика по шее. – Свидимся.
Монах махнул рукой на прощанье и, затянув новую песенку, направился в сторону Фенеллы, мечтая о том, как первым делом, вернувшись домой, сходит посмотреть на дорогой его сердцу виноградник.
Поэт же глядел ему вслед, едва ли соображая, отчего в голове его застряли слова, произнесенные приятелем, не умевшим выбирать выражений: «А потом станешь оды в честь появления наследников писать. По одному в год».