Призрак

Призрак

Это был один из дней ноября. Один из дней моего детства. Наше село было тихо. Несколько десяток домишек, как стадо овец, кротко паслись на равнине. Название этого места роли не играет, ведь оно ничем не отличалось от тысяча таких же, разбросанных архипелагом по всей нашей земле. Я любил его, этот остров детства, на нем всегда душа могла спрятаться от бушующего океана вперед развившейся жизни. Так они и были себе в глубине жизни, как мыши в земле.

Подкрадывалось утро. Окна, занавешанные прудами, медленно отпотевали, на земле лежал колючий иней. Небо становилось румяным, как яблоко, ужаленное морозом. На границе земли и неба раздалась вспышка, под гул медных труб и бой барабанов из-за холма выползало солнце, раскидывая по всей долине свои длинные золотые волосы. Один из его лучей, маленький и озорной, должно быть босоногий и с роскошной копной рыжих волос, промчался рысью, оглушив заспавшуюся темноту, врезался в оконное стекло и, отрикошетив, ударил мне прямо в глаз. Глаз остался цел, но от сна не осталось и следа.

Скрепя кроватью я лениво сполз с нее, стал одеваться, прислушиваясь к робким утренним звукам. За окном свистели птицы, в печной трубе слышался гул, с кухни доносился бой посуды. Там шепотком, стараясь не разбудить меня, переговаривались дедушка с бабушкой. Дедушкин голос звучал как вой мотора, как простуженный аккордеон, его слова, как пушечные ядра падали, с глухим грохотом ударяясь об пол. Ропот бабушки звучал мелодичнее, как шум камыша, как шепот листвы. Все эти звуки рождали приятное томление, все внутри так поеживалось, словно одетое в шерстяной свитер. Что-то щекотало изнутри, подстрекая нашалить, выкинуть какую-нибудь штуку. Я подкрался осторожно, как ночной охотник и хлопнул деда по плечу. «Ух ты», «Бабка-драться стал» - с нарочитой серьезностью промолвил дед. «Спал бы еще, в такую рань…» - запричитала бабушка. Я вышел на двор, стоял тяжелый и влажный воздух и ветер не мог поколебать его. Небо, облокотившись на горизонт наблюдало за всем, что происходит на земле. Солнце поднялось уже довольно высоко и весь мир напоминал толстого мужчину в светлой рубахе и брюках. Я ощущал полную солидарность с природой. Рассветная красота будоражила, прекрасные мечты клубились в голове как наваждение, хотелось подняться высоко-высоко, хотелось бежать, лететь, ехать, отправиться в самый дальний уголок. Я желал тогда только счастья этому миру, принимал его со всеми его неудачами, обнимал весь земной шар. И не нужно было никаких взаимообъяснений, какие объяснения могут быть между землей и пшеничным колосом?

Разум, словно на автопилоте, отключился от управления, уступая накатившему приступу чувств. Это был почти восторг. Так происходит, когда мозг берет передышку, разум вынужденно капитулирует перед творческой бескомпромиссностью, ибо творчество всегда побеждает без единого аргумента. Мой взгляд неподвижно остановился, вперившись во что-то впереди, словно я увидел призрака перед собой. Но все разрушила бабушка остротой своего голоса – «Андрюша, иди…» - что означало, завтрак готов.

На столе, как примадонна, стояла каша. Несмотря на тепло в кухне, от неё тянулся вверх столб пара, похожий на кружевную занавеску. Вид у неё был, как у обойного клея, и вкус довольно пресный, но если только было размешать в ней ложку малинового варенья, она превращалась в мечту. На этот запах явились две жирные мухи, они всегда стремились попробовать всё, что есть на столе раньше тебя. Бабушка опять не ела с нами, я никогда не видел, как ела бабушка, ела ли она вообще? Она постоянно была занята работой, не давая себе отдыха. Год за годом она отчисляла свои силы и красоту, её теперь вытянулись, лицо расчертила сетка морщинок, под глазами собралась кожа, но в них ещё играла молодость, как играет закатный свет на верхушках сосен, заглядывающих за горизонт. В работе она была строга, а в разговоре обаятельна, думала и говорила она шёпотом, как - будто боялась разбудить спящее неподалеку зло, говорила так сладко, что казалось каждое слово она посыпает сахаром. Та короткая мудрость, которою наградила её жизнь, заключалась в смирении и милосердии. Это вообще, надо полагать, самая, что ни наесть русская черта – разделять горе. Потому как он, русский то есть, привык делиться, а горем только и богат русский народ. 

Я наконец вышел на улицу. Воздух снаружи размяк, в полете ветра чувствовалось что-то потустороннее. Я прошел пару метров, и вот, первая удача! Большая удача для нашего рассказа. Навстречу мне, тяжело волоча ноги, двигался герой свободного труда. Его горчичного цвета лицо напоминало пятку, из - под картуза выглядывали пристально глаза, как - будто заклинали. Из сумки слышался стеклянный звон. Он шёл словно по узкому коридору, ударяясь от стены к стене. Когда он поднимал ногу, чтобы сделать очередной шаг, шансы его упасть резко увеличивались вдвое и нога мгновенно, словно по команде, опять опускалась вниз. Получался эдакий смешной марш. Глядя на него казалось, что какой – то чудак вертит в своих руках земной шар. «Здорова» - крикнул я. Заяц приветственно поднял руку, как знамя мира и дружбы.  «Сегодня что за повод?», «У Муравья день рожденье», «Сегодня?», «Да нет, завтра» - сделал отмашку Заяц. Даром их называют сродни гадам и всяким клопам, подумал я, мне всегда нравились эти романтики сельской жизни, они существовали где – то отдельно, около неё. Его путь и путь всего остального общества были две параллельные прямые. Мне ещё показалось, что он потомок далекого племени, они были изгнаны давно цивилизацией, пришлой осваивать эту землю. А он, как отколовшийся, забывший свою кровь остался здесь, потому, что полюбил этот народ. И пил теперь, чтобы ощутить как в прошлом он был счастлив, в стране своего детства. Ко всему этому примешивался его фантастический вид и странное имя. Заяц! Парадокс его существования ещё и в том, что по закону биологическому и социальному ему бы быть в изгнании или мёрзнуть в могиле, но русский человек особенно ласков с пришельцами. Казалось, что он вырос не из связи своих родителей, а как продукт вечной веры в человека. Он ещё поплачет обо всех нас на курящемся пепелище этого мира. Вослед он чихнул так, что задрожала стоявшая скромно в стороне берёза и по всей долине понеслась его песня – «Мы с тобой два берега, у одной рекиии…».  Но я уже отвлекся, это характерная черта детского рассеянного внимания. Известно, что всё живое тянется к теплу, вот и теперь всё пряталось от холодной смерти. Первыми, спрятав носы, скрылись комары, за ними скользкие, ползучие гады, последними уходили самые голодные.