Призраки их земель

Рассвет

Ноа не врет — эти два года пролетают незаметно. Сплошная прохладная темнота проглатывает его целиком, погребая в плотном полупрозрачном пакете. Манн просто закрывает глаза и не успевает привыкнуть к этому всему заново — он просто засыпает.

И на этот раз — никаких образов, только чернота, что не выпускает из своих цепких лап. Ничего не оставили астронавту — бесследно канет в небытие этот прекрасный сон, где женщина, собранная из давно забытых образов прошлого, поит его горячим чаем, тешит сказочными небылицами, полными света и счастья. Тот самый хэппи-энд, о котором он всегда мечтал. Единственное, что ему оставили сейчас, — это тепло, мягко обволакивающее каждую клеточку пока живого истощенного тела, плавающего в этой криокапсуле.

Его жестоко обманули. Ничего того, что видел Манн, нет и в помине: он по-прежнему на своей планете, ожидающий свой неминуемый конец, который все никак не настает. Сколько лет Хью уже погружен в этот проклятый сон, неизвестно.

Но самое тяжелое — то, что винить в обмане некого, только самого себя и чертов инстинкт самосохранения, цепляющийся за самую призрачную возможность продлить мучения человека. А Манн хочет лишь одного — умереть и не видеть этих счастливых снов, что лишь напоминают о том, что он еще жив.

Но эти видения не покидают астронавта, и очередная порция до боли невыносимого бреда не заставляет себя долго ждать хлынувшим в глаза слепящим мутным светом и странным голосом, проткнувшим уши:

 — Подъем! — приближающийся скрежет бьет по голове. — Кусочкам мяса пора просыпаться!

Манн уверен, что это его предсмертный сон, иначе не пришел бы в голову подобный бред. Астронавт уже давно готов к переходу и теперь просто ждет, когда же местные боги — или его земной Господь — заберут его душу, дадут ей наконец-то высвободиться из такого слабого бренного тела и улететь отсюда далеко-далеко. А куда — в рай ли, ад — уже без разницы. Он не может продолжать существовать, медленно задыхаясь закованным в своем ледяном мире.

Но звуки возни снаружи не дают покоя, как и этот свет, исходящий откуда-то сверху и не думающий угасать. Странное ощущение мешает тихо и безмятежно уйти — теплая субстанция лезет в уши, глаза и, что хуже, в нос, не давая дышать. Поганый инстинкт выживания выдергивает Манна из расстегнувшегося мокрого кокона, сотрясает легкие, жестоко прочищает горло захлебывающимся плюющимся кашлем. Желудок выворачивает наизнанку — астронавт едва не опрокидывается на пол из своей криокапсулы. Взгляд невольно цепляется за темный туманный силуэт, шевелящийся неподалеку. Манн продирает глаза, трет их мокрыми ладонями и видит человека, завернутого в покрывало неясного сероватого оттенка и держащего обеими руками что-то, похожее на глубокую миску.

Ноа.

Она пытается ободряюще улыбнуться астронавту, но получается лишь на миг — в следующую секунду новая порция раствора из глотки заставляет ее уткнуться лицом в свою миску.

 — Здравствуйте, доктор Манн, — приветствует его подошедший робот. — Как ваше самочувствие?

Тот слышит вопрос словно сквозь вату — будто издалека, смутно, еле уловимо. Да даже если б и понял, что хотят узнать у него, — вряд ли сразу нашелся, что сказать. Вместо поисков ответа Манн снова цепляется взглядом в немного более прояснившиеся детали окружающей обстановки — голые ноги коллеги, свесившиеся с края криокапсулы с капающей с них водой; робот, снующий туда-сюда и заботящийся о только что проснувшихся кусках мяса; свет, немигающим теплым сиянием озаряющий металлическую обшивку отсека.

 — Доброе утро, доктор Манн, — голос этот, словно спасательный круг для тонущего. — Как спалось?

Долго. Невыносимо долго, видение по имени Ноа.

Он до сих пор не может поверить.

Даже когда Ноа спрашивает через полминуты:

 — Ну что, теперь верите мне?

Даже когда она, не дожидаясь ответа от своего подопечного, встает босыми ногами на мокрый пол и едва не падает, цепляется за свою колыбельку, тихо ойкает, но удерживается на ногах и, все еще держась за капсулу, выпрямляется, поправляет на себе покрывало, едва не оголившее плечи. Все эти неуклюжие движения кажутся ему неописуемо, почти божественно красивыми.

Но все меняется, когда Ноа касается его плеча. Ее прикосновение своим теплом пронзает все его существо одной мыслью: все, что творится сейчас, — не сон. Реальность бьет по голове, оглушает, и Манн не замечает, как цепляется в свою коллегу, стискивает ее в своих руках, обнимая, изо всех сил почти до хруста костей последней. Теплая, мягкая, живая.

Настоящая.

Ноа в растерянности. Едва обсохнувшая, она терпит теплую сырость, раствором пропитавшую рубаху ее подопечного, слишком сильные объятия, из которых не вырваться. Все, что она может сейчас, это обнять ученого в ответ, побыть для него, глухо рыдающего сейчас в ее плечо, эдакой жилеткой. Вполне ожидаемые реакции ослабшей за столько лет нервной системы этого человека, которым она не может удивляться. Ведь после долгой спячки с людьми и не такое случается, а слезы — это защитная реакция на потрясения разной степени глубины. Это нормально.

 — Все хорошо, доктор Манн, — те же слова звучат из ее губ, как и на той ледяной планете. — Все хорошо, вы верите мне?

Ученый лишь хнычет в ответ, прижимая ее к себе еще сильнее, будто хочет раствориться в ее живом тепле.

Когда все-таки Манн отцепляется от своего первого человека, последняя предлагает:

 — Как вы относитесь к тому, чтоб принять душ?

Душ. Тот уже и не помнит, что значит это слово, но почему-то молча, одним кивком головы принимает предложение. Будто где-то очень глубоко внутри себя чувствует, что это хорошо.