Призраки их земель

После

Минуты. Часы. Дни. Он уже и забыл, что это такое и сколько времени длится. Потерянный в оказавшемся линейным в пятом измерении времени, Манн только сейчас понимает, как долго длится одна минута. Она разбивается на целых шестьдесят секунд, за которыми можно наблюдать, лишь глядя на наручные часы. Одна секунда, в свою очередь, разбивается на тысячу крошечных осколков, названных людьми миллисекундами. Их течение невидимо человеческому глазу, настолько стремительно и неумолимо оно движется, насыпая эти крошки целыми пригоршнями из чана будущего в чан прошлого, минуя настоящее. Но Манн готов поспорить, что видит сейчас этот быстротечный процесс и даже различает одну крошку миллисекунды от другой. И эти пригоршни сейчас, словно атомы, собираются в молекулы секунд, которые, в свою очередь, собираются в целые формулы минут, и проходят мимо него — час за часом, год за годом. Хью даже боится представить, как выглядят те пятьдесят лет, что просто ушли, даже не коснувшись его, остались где-то позади и ничего не оставили после себя, кроме странного ощущения, похожего на сожаление.

Да, астронавт почти жалеет о том, что сделал. Он несколько минут желает вернуть это время и вернуться самому в тот год, когда ему было всего-навсего немного за сорок и все самое лучшее, казалось, ждало впереди. Для многих такой возраст почему-то незаслуженно считается чуть ли не концом жизни. Но не для Манна. Тогда казалось, он только-только пробудился, вылупился из кокона неопытной молодости, стер еще теплую слизь наивности и только сейчас предстал во всей своей красе и расправил крылья, словно новорожденная бабочка. Виделось ему великое будущее их миссии, с почти подростковым рвением взялся Хью за дело, вдохновляя своими пламенными речами и горящими глазами других людей. И добился того, что двенадцать астронавтов с полной готовностью отдать свои жизни миссии «Лазарь» рванули прочь из Земли и подались в миры, о которых почти ничего не знали и где, вероятно, могли погибнуть.

Тогда еще не думалось о каком-то там времени.

Но сейчас, лежа в этом светлой палате, чувствуя тепло вокруг себя и слыша ветер снаружи, Манн не может избавиться от этих мыслей, засевающих его душу зернами осознания того, сколько времени он потерял, находясь в сонном ожидании своей смерти.

Но ведь все это не зря — шепчет сознание, и Манн про себя соглашается с этим. Вот только мысль эта никак не успокаивает.

Хью по наставлению своей спасительницы пытается продолжать писать. Пальцы изнывают от навалившейся на них силы тяжести, наливаются свинцом и почти не слушаются своего хозяина, но он продолжает выводить буквы одну за одной. Сначала они выходят неровные, тяжелые, почти неразборчивые, однако через некоторое время становится легче. И сами слова льются чернилами на бумагу быстрее, успевая за суждениями астронавта.

Тут же выводится и мысль, которая перечеркивает все сожаления о прошедшем времени: а что, если начало наступает для Манна именно сейчас, а полвека назад была всего лишь его иллюзия? Ему — почти фанатику своего дела, заживо сожранному наукой и формулами, не замечающему ничего вокруг и от этого не преуспевшему нигде, кроме той самой науки, — дают шанс на искупление вины в виде невнимания к миру, который люди успели покинуть в поисках своего нового дома.
Эта идея бьет в голову и заставляет пальцы сильнее держать ручку и выводить слова ее мелким неровным почерком, пока озарение застилает глаза и не уходит куда-то прочь и навсегда. Манн чувствует, как оковы, до этого плотно держащие его грудь в своих железных объятиях, трескаются, не в силах удержать что-то, распирающее изнутри, разлетаются на множество маленьких осколков, которые не в силах даже царапнуть своего бывшего пленника, и исчезают бесследно где-то в пространстве этой палаты, растворяются в местном воздухе, чтоб никогда больше не вернуться.

Ему дали возможность переписать собственную биографию, заново прожить свою жизнь, не пропуская важных пунктов, на которые он в прошлом не обращал никакого внимания, не вылезая из докторских диссертаций и иллюзий о дальних странствиях. Но теперь все должно, нет, просто обязано измениться, ведь Манн совсем не хочет, чтобы те, кто дал ему этот шанс, разочаровались в нем как в разумном существе. Кто эти загадочные они, ученый без понятия, как и все остальные, — даже Купер, нырнувший в сердце самой Гаргантюа и сумевший оттуда выбраться, так до конца и не понял, кем являются эти существа. И есть ли они на самом деле, или же творцами собственного счастья оказались сами люди, только не те, что живут в настоящем, но родившиеся в будущем.

Но об этом Хью подумает потом, сейчас же нужно как можно быстрее прийти в себя, чтобы не потерять больше ни секунды того времени, что заново отвели ему.

Вспоминаются исследования его коллег, когда выяснилось, что люди, борясь из последних сил за жизнь, видят за миг до неизбежной смерти своих детей: их лица и улыбки, даже могут слышать их голоса. И изображения детей настолько четкие, что, кажется, они совсем рядом — мозг за миг до своего конца переходит на пик своих возможностей. Теперь и у одинокого пока Манна есть шанс через много лет перед необратимым концом увидеть и своих детей тоже. Интересно, какие они будут — его сыновья и дочери? Он так много мог бы им передать.

Выкуси, веселая мелодия из сна.

После этой мысли даже ручку держать легче.

Однажды Манн так увлекается выкладыванием очередного груза своих кажущихся бесконечными мыслей в свой дневник, что совсем не замечает Амелию, тихо вошедшую в его палату с папкой, прижатой к груди и тонометром, свисающим с шеи. Она стоит какое-то время, безмолвно наблюдая за ничего не замечающим вокруг себя астронавтом и отмечая про себя его улучшившуюся способность держать пишущий предмет, но через минуту-вторую снова окликает его:

 — Доктор Манн?

На этот раз Хью прекрасно слышит ее и едва не роняет ручку от неожиданности. Вздрогнув, он отрывает взгляд от тетради, мигом захлопнув ее, и поднимает голову на гостью.