Пробуждение

На облаке

 Я только-только кинул взгляд в сторону того крохотного оконца, что было единственной связью между моей придушивающей, нагоняющей тоску белоснежной палатой и тем внешним грешным миром, где я провел семьдесят с лишним лет своего земного существования, как оно набросилось на меня сызнова – сердечный приступ.
   Ох и мерзкие же ощущения я тогда пережил! Пережил? Какое забавное и неоднозначное словцо. И всё-таки пережил – в каком-то смысле. Ощущения мерзкие, да, но местечко, куда меня засунули эти матери терезы, не менее мерзко – я говорю сейчас о той гадкой, ужасной лечебнице, где я очутился после своего первого инфаркта. К слову, это было моё дебютное пребывание в больнице. И последнее – это уж я знаю наверно. Сомневаетесь? Ха, скоро сами убедитесь.

   Всё бытие своё земное – коротейшее, мимолетное существование – я на дух не переносил всякие больницы, поликлиники и прочие медучреждения. Прямо таки люто ненавидел! Даже стоматологии. Ох уж эти отвратительные коридоры – полутемные, а то и вовсе – слишком светлые, противнейшие, доводящие до тошноты и депрессии запахи, бесконечные очереди и толпы нуждающихся в помощи людей – всё немощные, тревожные лица. Всё это всегда нагоняло на меня жутчайшую тоску и страх. Конечно, я боялся смерти, а больницы и больные с докторами только напоминали мне о ней. Да, я боялся смерти – боялся самым невыносимым и леденящим сердце страхом. Я не верил в Бога, и это пугало меня еще больше. Как же, как же, ведь пожить-то охота! Ну хотя бы вечность!

   Мучимый осознанием большого будущего ничего, и в то же время страстно и жадно любящий жизнь, я страдал каждый раз, как что-то напоминало мне о смерти. А жил я, в общем, вполне себе счастливо. А потом умерла моя жена, и я перестал любить жизнь. А затем умер и сам – в то самое утро, как осмелился одарить оконце в своей палате невинным старческим взглядом. Так и не успел разглядеть - что там за чудное деревце росло во дворике.
   Ну что, кто там не верил в жизнь после смерти? Или что вы там подразумеваете под словом «жизнь»… Короче, усаживайтесь поудобней, дамы и господа, сейчас я вас буду удивлять.
   Умер я, значит, в мае этого года – там, в больнице, от повторного инфаркта, немногим больше, чем через восемь лет после ухода моей голубки – супруги Оленьки, моей единственной и любимой женщины.

   Поженились мы с ней в совсем раннем юношестве, и в день свадьбы, что была, к слову, до безобразия скромна и безлюдна, дали клятву, что любить друг друга будем вечно, а умрем в один день – в тёплой постели и тесных объятиях. С любовью вечной нам взаимно подфартило, а вот умереть в один день не удалось. Восемь лет мучился я – восемь долгих лет моей короткой жизни – и дня не проходило, чтобы я не вспомнил о ней, не взял в руки её фотографию, не пролил горькой слезы. Я любил её. О, как же я её любил! Любил юную, рыжеволосую, с несколькими оставшимися после солнечного детства веснушками, любил постаревшую, с лихо поседевшими кудрями, но всё такими же для меня прекрасными и идеальными.

   Несмотря на то, что молодость её личика была нагло нарушена коварными морщинами, озорство и детскость по-прежнему гуляли в её голубых глазках – она оставалась молодой до самого своего последнего вздоха.
   Как вам описать её – эту смерть? А пёс его знает – нечего тут и описывать. Само умирание неприятно, в моём случае уж точно, а потом всё нормально – спокойный и сладкий сон.
   Тогда я уснул крепким смертельным сном, уснул, казалось бы, навеки, в последний раз, но не тут-то было, ребятушки, не тут. Я очень хорошо помню, как пробудился – пробудился натурально, вот точно так же, как пробуждался каждым утром, как пробуждаетесь все вы. И где бы вы думали? В больнице? Я тоже так думал, но нет. Я пробудился на небесах.

   Обнаружив себя в сознании, я осмотрелся кругом – всюду виднелась бесконечная синева весеннего неба с редкими кое-где мелькающими облачками. Что я подумал, что почувствовал? Сам не знаю. Что тут подумаешь-то, что почувствуешь? Я сделал несколько глубоких вдохов – воздух был так чист и свеж, что хотелось дышать им снова и снова, вдыхать как можно больше, и вовсе, вовсе не выдыхать. Блаженство. Мыслишки всё путались и путались, друг о дружку из раза в раз спотыкаясь. Не мог я ни думать, ни соображать – со мной творилось что-то такое, чего уж никак не объяснить. Сами потом всё поймёте.
   Перейду к главному. К моей с ней первой за все эти серые и безрадостные восемь лет встрече – к свиданию с моей голубкой, с моей Оленькой.

   - А вот и ты,- послышался откуда-то сверху весёлый детский голосок – я поднял взгляд и увидел девочку, маленькую милую девчушку с рыжими длинными волосами,- я так ждала тебя, так скучала…
   - Это ты… мне? – уставился я на неё.
   Она смотрела на меня лучезарной улыбкой – рыжеволосая девочка с голубыми глазами. Они сверкали.
   - Конечно тебе, а кому же ещё? Мы здесь с тобой одни! Только ты и я – во всём бесконечном небесном пространстве!
   - Бесконечном? Небесном… А кто же ты, деточка? Откуда взялась? И я… что это за место? – начал теряться я.
   Она засмеялась – детским, невинным смехом – славное, чудесное дитя.
   - А ты садись-ка здесь! Возле меня. И всё узнаешь! – отрезала она.
   - Садиться? Возле тебя? Это… где же? – ой, каким же глупым я тогда, должно быть, казался. Как нелепо выглядел!
   - Ну как же? Прямо здесь – на облаке,- она развела руками, своими белыми молоденькими ручонками – в знак приглашения. Она действительно сидела на облаке, эта девочка, свесив свои маленькие голые ножки, болтая ими.

   Я подошел… или подлетел? Нет. Оказался около неё, около облака, и уселся подле. Да, мне удалось это сделать – изумительно! Только тогда я заметил, что на девочке совсем нет одежды – она была совершенно голая, и ничуть передо мною не смущалась.
   Она словила мой взгляд – озадаченный и слегка тревожный, и не дала мне заговорить первым.
   - И чего же ты так уставился? Как будто впервые видишь! Ха-ха! – она вновь рассмеялась. Как восхитителен и красив был её смех – музыка!
   - Где твоя одежда, малышка? Ох, я не должен тут с тобой сидеть,- забормотал я, отворачиваясь и отдаляясь.
   - Ну ты! Чудной. Себя-то видел? – залепетала рыженькая.

   Я посмотрел на себя – дурень, почему же не сделал этого раньше? – и с удивлением несказанным обнаружил на себе нагое мальчишеское тело – да-да, это была плоть маленького мальчика, семи-восьми лет, не больше. Стоит ли передавать то изумление, что обрушилось на меня в тот момент? Может, и стоит, да как? Кажется, это непередаваемо.
   - Вот мы и встретились, мой милый! – воскликнула девочка и накинулась на меня с объятиями – такими нежными, такими искренними. Я не мог не узнать этих объятий, хоть и исходили они от неё маленькой, совсем ребёнка. Передо мной была моя Оля – Оленька, моя любимая жена.
   Я узнал её сразу же, через какой-то миг после того, как её детские ручонки обвились вокруг моей не менее детской шеи, и обнял её в ответ. Мы так и сидели – долго-долго, не отрываясь друг от друга, с закрытыми очами, и я все нашептывал: «Оленька, Оленька».

   К удивлению моему (я так и не решил - приятному или не очень) кожа её пахла иначе, не к тому запаху я привык в течение всего нашего знакомства, всего нашего супружества. Оно-то и понятно, вам следовало бы возразить, ведь передо мной была девочка – вполне себе маленькая, и хоть и подкрадывался к ней всё ближе и ближе тот коварный возраст подростковый, отроческий, а всё же к моменту нашей долгожданной встречи она явилась ребёнком.

   Дивным кому может показаться иль чудным – уж рассудите как-нибудь сами – что я не признал в том дитя свою Оленьку сразу же, как заприметил, но позвольте же мне оправдаться хотя бы тем, что никогда прежде мы с ней не встречались детьми. Да, я, конечно же, видел её детские фотоснимки – и не мало – но как-то оно не то всё, не то. Дети – они ведь во многом в таком возрасте схожи – хотя бы чистотою своею, невинностью, блеском глаз и шириной улыбки, жизнерадостностью. Она же – жизнерадостность эта – одна для всех, и уж если не одинакова, то жуть как похожа. Труда составляет неимоверного порою отличить одного ребёнка от другого, а тут ещё и фотокарточки… Попробуй-ка на камеру снять с человека его настоящий, уникальный лик, ту черту лица – или несколько – что наиболее точным образом внешность его характеризует. А уж тем более с ребёнка! Дитя лицо – палитра красок, невообразимых масштабов разнообразие мимик и эмоций – поди тут угадай когда лучше всего нажать на кнопочку, дабы запечатлеть. Ага, фигушки! Тут-то и оно.

   А вообще, ни о каких таких раздумьях речи тогда быть не могло – я же, вроде как, умер, а разобраться со всем этим небом мне ещё не удалось. К слову, умер я или нет – сообразить толком и не успел, оттого решил справиться о вопросе насущном у возлюбленной своей – после длительного и преприятнейшего объятия – а заодно разузнать о том, почему мы предстали друг перед другом в том виде, в котором мы друг перед другом предстали.
   - Скажи мне,- обратился я к ней,- что это за место?
   Она улыбнулась. Вернее, продолжила улыбаться: её улыбка - славная, родная – не сходила с её уст во весь тот час. Да, не изменилась она нисколечко, улыбка эта – что в детстве, что в старости – сущая искренность.
   - А ты сам как думаешь? Мы на Небе,- послышался ответ.
   - Это что… Рай?
   - Я не знаю… честное слово. Рай это или нет – какая разница? Мне здесь хорошо, а главное, что теперь у меня есть ты – вновь,- она стиснула мою руку со всей своей детской силой.
   - Значит… я умер. Ведь я умер, да?
   - Разумеется. Я ждала тебя целую вечность! О, мой милый, как же мне тебя не хватало…

   Она спрятала своё личико на моём плече, я приобнял её – снова – и услышал лёгкие всхлипывания – то был плач маленькой девочки, что обрела наконец то, что когда-то потеряла – любимого, ту единственную причину, по которой не хотела расставаться с жизнью.
   Я попытался собраться с мыслями – давалось мне это, конечно, с трудом, однако соображал я, в целом, неплохо, вполне себе даже хорошо – я чувствовал себя взрослым человеком, молодым мужчиной, но один единственный взгляд на собственное тело убеждал железно: я – ребёнок.

   - Дорогая, но почему же мы – дети? Допустим, мы умерли. Пусть даже без «допустим» - я знаю, что ты умерла, понимаю, что умер и я, но… дети! Почему?
   Она подняла на меня свой заплаканный, счастливый взгляд.
   - Хотелось бы мне знать. Я всё ждала ответа, пока была тут – одна - но так и не дождалась. Ах, как долго тянется время на небесах…
   - Что значит – ждала? Ты была здесь? Все эти восемь лет?
   - Да. Я знала, что ты скоро придешь ко мне, однако не знала насколько скоро, и вот – дождалась. А ответа всё нет и нет – я не знаю, почему это вдруг мы сделались детьми. Но это всяко лучше, чем ничего, м? А может, даже и лучше, чем быть взрослыми.
   - Как? Что ты такое говоришь? Я понимаю, что у меня взрослый ум, так что мне и тело необходимо соответствующее! – вскипятился я.
   - Ну-ну-ну, спокойней, любимый. Ты что же это, права свои, что называется, качать вздумал? Не нам это решать, не нам.
   - А кому же тогда, как не нам?
   - Ему.
   - Кому – ему?
   - Тому, кто сотворил это место. Тому, кто сотворил жизнь и смерть.
   Я замешкался. О чём это говорила моя Ольга? Необходимо было выяснить.
   - Ты что ли… того? О Боге сейчас толкуешь?
   Она кивнула.
   - На Земле его называют Богом.
   - Значит, он есть? Бог существует?
   - Конечно.
   - И что… ты видела его?
   Оля ответила отрицательно, характерными движениями головы это показав.
   - Откуда тогда знаешь, что он существует? – не унимался я.
   - Просто знаю и всё. Я чувствую это – чувствую его присутствие. И ты почувствуешь – обязательно почувствуешь. Тебе нужно только немного подождать.
 
   На время я замолчал – сказать было нечего. Как же так получается, думалось мне, Бог, как называют его люди, всё-таки существует? Я был в замешательстве. Как быть? Всю жизнь свою я безоговорочно верил своей жене, и также безоговорочно не верил в Бога. И вот, я умер и я… ребёнок – опять! Маленький мальчик с большими мозгами – мужчина в детском теле. Со своей женой… с девочкой! Бред сивой кобылы, чушь несусветная! С ума сойти можно, не правда ли? Вот я тогда с ума чуть и не сошел.

   - Милый, я знала, что мне нужно дождаться тебя – не знаю почему, но я знала это – знала, что без тебя мне никак нельзя. Без тебя – невозможно, и это не какой-нибудь вздор, не какие-нибудь там слюни амуровы, не поэзия – таково положение вещей. Таков закон. Я была привязана к тебе на Земле, остаюсь привязанной и на Небе. Здесь не бывает дней, не бывает ночей – здесь только небо. И облака. Это всё, что я знаю.
   - Не бывает ночей, говоришь? А когда же ты спишь?
   - Я не сплю.
   - Как? Совсем?
   Она рассмеялась.
   - Да, совсем. Милый, ты забываешься, ведь мы больше не на Земле! Мы умерли. Здесь – не Земля, здесь нет ни сна, ни пищи. Здесь нет никакой нужды. Кроме одной… потребности.
   - Вот как? И что же это за потребность? – заинтересовался я.
   - Это потребность в любви. Я любила тебя все эти восемь лет – ведь именно столько земного времени прошло со дня моей кончины? – любила и ждала, но Боже, какая скорбь великая - быть лишенной возможности отдавать свою любовь! Как особенно остро, должно быть, ощущается скорбь эта на Земле! И как же жалко тех, кому некого любить…
   - Любить? Потребность - любить? И всё? – уставился я на Оленьку,- не может же быть, чтобы всё было так просто?
   - Просто? Хм, может, оно и просто – для нас с тобой, к примеру, но подумал ли ты о других? О, невероятно сложно взрастить в себе любовь и лишиться всего остального! Тебе так не кажется? А с другой стороны – действительно легко, ведь когда в человеке есть любовь – настоящая, светлая – то больше ему ничего и не нужно. Я чувствую, что здесь, на небесах, есть любовь, здесь есть Бог, и больше ничего. Ни бедности, ни богатства, ни горя, ни страданий. Никакого голода, никакой жажды. Лишь чистое, безбрежное небо и потребность в любви. Я люблю тебя, мой милый, и больше мне ничего не нужно. Ты только позволь мне тебя любить.

   Я молчал. Будучи совершенно ошарашенным такой риторикой своей жены – тут вопросик: можно ли ту маленькую девочку, с коей мне посчастливилось встретиться вновь – только уже там, на небесах – по-прежнему называть своей женой – то есть, в полном смысле этого слова? – я попросту не знал, что и ответить. А кто бы знал? Вы бы знали?

   Мы опять обнялись – тогда мы постоянно обнимались – нам хотелось этого, ведь так мы могли обоюдно чувствовать наше тепло, в то время как наши детские, но без сомнения все еще влюбленные сердца крепко бились – нежным и взаимным стуком. Я прибегаю здесь к этому литературному приёму, чтобы подчеркнуть силу нашей с ней любви и привязанности – связи, что ни на секунду не потерялась во все эти восемь лет разлуки. А на деле я, конечно же, не чувствовал никакого сердцебиения – ни у нее, ни у себя самого, что, разумеется, является интереснейшим с моей стороны наблюдением, замечанием, что было сделано мною вскоре, однако, не сразу же после нашего с ней первого объятия. Вы скажете: а что же здесь такого особенного? Ведь не всегда-то мы чувствуем, как бьется сердце человека, нами обнимаемого. А я же, в свою очередь, успею возразить, отметив, что только, товарищи, не в нашем случае. Оттого не сомневайтесь в моих словах, верьте мне – не было у нас с Оленькой никаких сердцебиений, как и, собственно, самих сердец, что странным до безумия вам показаться может, как и мне в тот момент показалось, ведь я мог ощущать бархатистую наготу своей любимой, как и её запах – такой славный аромат девочки, что когда-то, давным-давно, еще при жизни, была моей - и только моей – женщиной.

   Знаю, в это сложно поверить, крайне даже сложно, а верить, к слову, совсем и не следует, а следует просто-напросто принять сие как данность: смерть – не конец, ведь однажды повстречавшись с нею, мы становимся детьми – вновь. Все ли умершие становятся детьми и отправляются на небеса? Не знаю. И пусть это совсем не жизнь, вернее, не совсем жизнь или то, что мы привыкли принимать за неё, а все же это нечто, быть может, лучше, чем то, что происходит с нами на Земле. Это только мои мысли – да, спутанные, да, невзрачные, но все-таки мои.
   Дети – души? Символ чистоты и непорочности? Не исключено. Я здесь совсем недавно, так что мне, как и Оленьке, еще многое предстоит узнать.
   Есть ли Бог? Да, конечно. Теперь я уверен в этом точно так же, как и в том, что моя жена умерла прежде меня, а затем мы встретились с ней за пределами нашего привычного мира – далеко-далеко, в безграничном небесном просторе.

   Не берусь сказать, сколько времени мы провели тогда на том облаке, белоснежном и славном местечке нашего уединения, а сказать, в общем-то, и невозможно было бы, так как на небе понятие о времени довольно размытое и неопределенное, но уверен, что долго - очень и очень долго. Помню, тогда Оля спросила меня:

   - Как дела там, на Земле?
   Я уставился на нее слегка глуповатым взглядом, но все же нашелся с ответом.
   - Без изменений. Планета умирает.
   - А люди?
   - А что люди?
   - Все такие же? Бедные?
   - Дорогая моя, люди не меняются веками, а тут прошло всего каких-то восемь лет… Да, люди на Земле все такие же бедные.
   Оленька вздохнула.

   Сколько помню её, она всегда была человеком довольно впечатлительной натуры, с тонко организованным внутренним миром – беспокоилась о судьбе всего человечества в не меньшей мере, чем о судьбе приблудившейся в наш двор собачонки, или избитого и мёрзлого бродяги. «Что будет с нами всеми? - терзалась она бессонными ночами,- куда мы катимся?»

   Главную мысль свою, гласившую о бедных людях, она несла с собой по жизни, а поделилась ею со мной при первом же нашем свидании. Возможно, именно этим она и привлекла мое внимание, в дальнейшем завоевав сердце. Конечно же речь шла не о нищих, нуждающихся материально или просто лишенных денежного богатства, а о тех людях, что навеки потерялись – по своей воле или против нее – в нагоняющей страх и тоску карусели жизни – деструктивной современности, сверхпрочной системе уничтожающих волю и разум ценностей, образе мышления, отравляющем разум и сердце.  Эта мысль не давала ей жить спокойно. До тех пор, пока она не встретила меня. Впоследствии ей удалось забыться и cкрыться от огорчающего её и довольно опасного горестного мира в счастливых минутах и годах нашего супружества, но все же иногда, в моменты уединения или - как я уже отметил выше – бессонными ночами, эта мысль, её главная мысль, возвращалась к ней, снова и снова заставляя вздрагивать внутренне, в самом её сердце – небезразличном, заботливом сердце.

   Она и представления совсем никакого не имела о том, что бы делала, если бы не приключился в её жизни я. Так она мне сама говорила. Она любила весь мир, думала о нём, беспокоилась. А мне удалось заменить ей этот мир. Можете вы себе представить силу, которой обладает любовь человека, направленная на целый свет? Едва ли. Я тоже не могу. Знаю только, что когда любовь эта – неимоверных масштабов энергия – концентрируется только на одном субъекте – на мужчине, на любимом, на муже – в её случае – то она поражает навеки, на долгую-долгую бесконечность. Так она поразила меня. Мы не могли не полюбить друг друга, не могли мы друг друга и разлюбить. Это союз, что разрушается только смертью, но так как мы знаем, что смерти – в смысле полного и совершенного конца – нет, то союз такой не разрушается никогда.

   Вот и всё. Заканчивается мой рассказ. Нелепо уж как-то вышло, ну да ладно – я же все-таки вам не писатель. О чем же он? Я и сам не знаю. Быть может, о любви, о жизни или смерти – да, собственно, обо всём. Обо всём и ни о чём. Вы просто знайте, помните о необходимости любви в жизни каждого человека. Я желаю вам, люди, испытать в ней потребность уже здесь, на Земле – такую же потребность, какую и дети испытывают на Небе. И дай вам Бог полюбить кого-нибудь так же, как я полюбил свою Оленьку, так же, как она полюбила меня. И пусть то, что однажды начнется на Земле, будет всегда продолжаться на Небе.



Юриус Марийский

Отредактировано: 15.11.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться