Пробуждение

Ёлочка, ёлка - лесной аромат

  I

   Если бы вас спросили сейчас же, тут же, сию же минуту, о молодом, отечественном нашем человеке, посетившем впервые в желторотенькой жизни своей края заокеанские, а вернее о его там, на чужеземье, времяпровождении, что бы вы ответили? Куда русский юноша перво-наперво сунется в новой, загадочной для него стране, культурное разнообразие которой вот уже долгие-предолгие годы завлекает интуристов с разных точек земного шара? В музей ли? В картинную ли галерею? На экскурсию? Нет-нет-нет, вовсе не туда душенька его понесет. Как показывает опыт, русского же нашего юношу – если не в большинстве своем, то уж точно в великом множестве – понесет сразу, безо всяких прелюдий и пылей в глаза, прямиком к звездам, а именно: покутить, погулять, напиться в неизведанном для него мире – Инострании.

   Таким точно русским юношей был простой, не выделявшийся особенными талантами или остроумием паренёк по имени Славик, которому суждено было вытянуть казавшийся поначалу счастливым билетик – ему, с его вовсе незавидным, довольно скудным знанием английского языка удалось каким-то чудесным образом проскочить собеседование в американском посольстве – насмотревшись красочного, яркого кино, сулящего красивую, беззаботную жизнь, он давно уже затаил в своем сердце мечту – увидеть Америку, а по возможности и вовсе сделать так, чтобы ее, Америку эту, не просто увидеть, а видеть – видеть до конца дней своих.
   Университет давал возможность принять участие в программе по обмену студентами, родители давали деньги – Славик сложил два и два и решился ехать. А почему бы и нет? Глядишь – пропустят. Пропустили.

   Любопытной является сама постановка вопроса; вы только послушайте, как звучит: программа по обмену студентами. По обмену. Студентами. Это какими же такими студентами обмениваются, позвольте спросить? С постсоветского пространства студентики за океан, конечно, летают, да, но в обратном направлении никого же не прилетает! Кто обменивает, кого обменивают – непонятно. Разве что сами студентики и обменивают, а вернее сказать меняют – меняют Родину.
   Славик был родом и пропиской из Сум – городка, что за Украиной нынче числится, а русским он нами назван не потому вовсе, что он из России, нет; ну как же можно-то, Сумы – это ведь вам не Россия. В том-то дело, что «русский» не от слова «Россия» нами глаголится, а от слова «Русь». От «России» тогда уж сказано было бы «россиянин». Почувствуйте разницу. Славик наш россиянином не был, он был русским – из Украины. Наследник великой Руси Киевской! Короче, подался Славик в Америку.

   II

   Как нами уже было ранее обозначено, английским он владел неважно, абы как объяснится, конечно, мог – удалось же ему, в конце концов, как-то запудрить мозги послам американским – но объяснение это всегда выходило очень скудненьким, с грубейшим акцентом, с различными бэканьями и мэканьями.
   Определили его, значит, в один лагерь в западной части страны – лагерь не пионерский, а обычный себе летний лагерь для американских детишек. Лагерь этот в лесу находился, от города ближайшего – небольшого весьма, к слову – час ходу автобусом было, в округе из развлечений только мяч, качели и тосты с арахисовым маслом. Приуныл наш Славик – не такую Америку он себе хотел.
   Говорить с народом ему было тяжко – кругом если не местные, то мексиканцы или британцы, однако Славик пытался. Родители же его за этим туда и отправили, чтобы язык подтянул, в среде соответствующей поболтался. Практика хорошая, дескать.

   Стоит, значит, наш Славик в один из первых своих вечеров около костра – разожгли его местные – отличная, мол, атмосфера для знакомства друг с другом. В первую неделю никто не работал, все только съезжались – ребята с разных городов и стран, а детишек еще не поселили, так что каждый день в лагере начинали помелькивать все новые и новые лица. Видит он хлопца – в положении сидя; расположился он на небольшом бревнышке подле одного из местных. Хлопец тот любознательный, видно, в коротких джинсовых шортиках, все наслаждался опьяняющими хвойными ароматами, витавшими в воздухе, пропах весь костёрским дымом, да безразличным к этому казался, вел непринужденную беседу с плотненьким мальчиком в очках и с кудряшками, чьи глаза загадочным взором расходились в разные стороны. Беседу он вел на уверенном английском языке с легким намёком на свойственное калифорнийским американцам произношение, но даже Славику понятно стало, что с нездешних краёв он пташка.

   Тактично дождавшись окончания их разговора, Славик обратился к нему:
   - Hi!
   Тот ответил тем же.
   - From where?
   - I am from Ukraine. And where are you from?
   Славик услыхал знакомое слово, и с восторгом семилетнего школьника, только-только обнаружившего под новогодней ёлкой выклянченный наконец у родителей желанный подарок, произнес:
   - Ukraine! Good! Good! You speak… Russian or Ukrainian?
   На реплику эту хлопец в джинсовых шортиках разразился смелой улыбкой, что, несмотря на казавшуюся с первого взгляда явную искренность, слегка отдавала терпкой, заносчивой ухмылочкой.
   Молчание продлилось недолго. Вскоре вновь послышался голос с брёвнышка:
   - Да, я говорю по-русски.

   Любознательный хлопец в джинсовых шортиках оказался выходцем с южной части Украины, а имя его было Жора. Как и Славик, он пол юношества своего провел в мечтаниях об Америке, но разница их заключалась в том, что Жора - в отличии от Славика – к поездке своей подготовился, успев за несколько лет неплохо выучить английский язык. Вот так и свела судьба земляков на чужестранном пространстве.
   В отношении Америки они были, в общем, единомышленниками, но если Жора приехал туда с целью окунуться в тамошнюю атмосферу, усовершенствовать навыки владения английской речью, максимально избавиться от акцента и вообще нюхнуть американского воздуха, то Славик приехал туда покутить. На заработанные в лагере деньги Жора планировал немного поездить по стране – провести последние недели августа в небольшом путешествии по интересовавшим его местам; Славик же желал обзавестись хорошим и статусным мобильным телефоном, что он рассчитывал выбить из Америки по дешевке и - как говорят у нас в молодежных кругах – затариться шмотками.

   В общем, натурами наши герои были отличны, характерами тоже, но так уж вышло, что ничто не помешало им сделаться приятелями на час их пребывания в лагере. Знаете, как оно бывает, когда на безрыбье абсолютном рак рыбой становится? Жоре – несмотря на все его искреннее желание и бесконечные попытки – все никак не удавалось заделаться приятелями хоть с кем-нибудь из местных; так уж вышло, что они и вниманием особым не удостаивали приезжих хлопцев и девчат – все норовили друг с дружкой тесниться, а на иностранцев глядели если не свысока, так уж точно с некоторым несерьезным отношением. К тому же, как ни сильна была симпатия Жоры к Америке, а по землям отечественным он таки тосковал, ностальгировал. Вот и нашел он отечественные земли эти в лице Славика – тот говорил по-русски, и этого было достаточно для того, чтобы завязать с ним хоть какое-то товарищество.

   Славик и Жора стали друг для друга Родиной, хоть и восторгались по-прежнему Великой Американской Державой. Пока. Да и поселили их вместе – в одной резервации… то есть комнате – а третьим соседом оказался парниша-негр, довольно милый малый, с добрыми глазами и хорошими манерами. Такое вот трио получилось. Славик и Жора всё друг с другом больше общались, с парнишей-негром - пореже. Ну а что тут удивительного? Земляки.
   Старшим из них был Славик – на два года; ему-то вот-вот и исполнился двадцать один год, так что стал он счастливым обладателем права на покупку спиртных напитков в любом заведении Соединенных Штатов. Жора похвастаться подобным не мог – в девятнадцать лет тебя и в бар американский не впустят, а выпивкой обзавестись уж тем более не позволят. Такой закон. А оно, знаете ли, и хорошо, ибо как ни крути, а мозгов после двадцати одного года у юнцов все же поболее прибавляется. Нечего разводить алкоголизм детский!

   Ходит среди людей наших одно интересное высказыванье – слегка шуточное – гласящее: в Америке в двадцать один год пить только начинают, а в России уже заканчивают. Шуточное весьма высказыванье, да, но понимать мы с вами должны и даже обязаны, что если и не во всех шутках есть доля правды, так уж в некоторых точно, а конкретно в этой и подавно. Да и можно ли это шуткой назвать-то? Едва ли. Все мы с вами прекрасно знаем, что это за беда – алкоголизм. Отечество наше издавна делом этим баловаться полюбляло. И не важно где – в России или в Украине, в городах или в селах – отечественный наш алкоголизм есть большая, великая беда. А начинается-то все сызмальства! Ну на кой, на кой, простите, господа, хрен восемнадцатилетнему прыщеносцу алкоголь, м? Между восемнадцатью годами и двадцать одним годом – огромная разница! Так что если и стоит нам чего позаимствовать у американцев, так это сию чудную вещь – алкоголь с двадцати одного года! Кажется, что мелочь? Как бы не так, товарищи, как бы не так…   Остановимся на этом – ведь на эту тему можно целую книгу написать, а на это у нас времени нет. Да и не целесообразно сие покамест. У нас тут рассказик.

   III

   Итак, исполнился герою нашему двадцать один год, и получил он, как мы уже обозначили, полное право алкогольствовать в Америке, а так как дело это он полюбил еще у себя в Сумах – в восемнадцать лет уж точно, а то и раньше, то, конечно же, он не преминул воспользоваться этим правом незамедлительно. Душа отечественная нам всем хорошо известна, так что едва ли кто удивится вполне себе естественному ее желанию отыскать себе компаньона для распития спиртного. Вот Славику и понадобился компаньон - одному-то пить не солидно и даже как-то по-алкашески.
   Как и многие молодые люди, Славик с бурной симпатией относился к пиву, и, несмотря на то, что пиво едва ли кто дерзнет причислить к крепким напиткам, ему в его украинском прошлом не раз удавалось довольно крепко этим некрепким напитком упиться. Понятное дело, что компаньона – по-нашенски «собутыльника» - Славик видел в своем земляке Жоре, так что с предложением именуемом «по пивку» он не стал затягивать и сделал его сразу же – в свой День Рождения.

   Распитие спиртных напитков на территории лагеря было строго запрещено, что неудивительно – во-первых, рабочий процесс, а во-вторых, детвора, но все мы с вами прекрасно знаем как наши люди относятся ко всякого рода запретам, в особенности, если эти люди молодые. Однако эти отнеслись если не с уважением, то с опаской уж точно, ибо гнали в шею с лагеря тех, кого застукивали за разными непристойностями. Алкоголь был одной из таких непристойностей.
   День Рождения Славика выпал на день будний, срединедельный, так что речи о том, чтобы податься на автобусе в город быть не могло. Оттого Славик любезно предложил своему временному лучшему другу затариться парой пив в магазинчике, что был неподалеку, и где-нибудь в укромном местечке их распить – отметить, так сказать, праздник. Жора все стеснялся, сомневался, побаивался, но после уверенных и, кстати, недолгих Славиковских уговоров согласился. Взяли шесть банок.

   Решение было принято следующее: забраться куда-нибудь подальше, в дебри лесные, и там, под романтичный хвойный запашок насладиться прохладительным хмельным напитком. Это - вроде как - и не нарушение правил, ведь не может же весь лес считаться «территорией лагеря».
   Дело было вечером, в конце рабочего дня. К слову, стоит отметить, что Жора работал на кухне, а Славик назывался уборщиком – обе службы, знаете ли, не из легких, так что к тому моменту, как наши герои забрались вглубь леса со своими шестью банками пива, оба были изрядно уставшими. Смеркалось.
   - Ну, за что пьем? – спросил Славик, открыв себе и напарнику по баночке.
   Жора взял из рук товарища свое пиво и ответствовал:
   - Думаю, что за тебя. За твой День Рождения!
   - Да, точно… День Рождения. Лады! Выпьем же за мой День Рождения!
   Славик и Жора чокнулись – почти беззвучно – и отпили по несколько глотков.
 
   Вокруг них высокими, гордыми елями раскинулся замечательнейший хвойный лес, размеры и великолепие которого, казалось, не знали границ. Замечательнейшим он был по многим, многим причинам: по красоте чудесного запаха, по величию бесконечных роскошных деревьев, по несравненной ни с чем на свете атмосферой настоящей жизни, полной красок, изяществ и бесподобия. Не видать конца, не видать и края. Изумление и восторг – вот что вызывает такое место в человеке хоть сколько-нибудь неравнодушном, хоть чуточку впечатлительном.

   Вполне себе верно таким точно человеком можно было счесть нашего мальчика Жору – его натуре в полной мере была присуща любовь к природе, способность ею впечатляться и восторгаться, и порой – да и не только порой, а очень даже и часто – его к ней неравнодушие обретало форму своего рода вдохновения, кое черпалось им от всякого, нередко даже самого маленького и невзрачного пейзажика. А что уж говорить о таком роскошном чуде, как лес хвойный! Жоре там очень нравилось.
   Славик же - напротив – считался неприхотливого по отношению к природе нрава, едва-едва был он способен отличить красоту от безобразия, настоящее чудо от невзрачия. Не замечал он попросту настоящих благ окружающего его мира. Таков уж склад.

   - Какое замечательное место! – промолвил Жора, откупорив вторую банку пива.
   - Ты это о чем? – уставился на него Славик.
   - Да о крае здешнем! Об этом лесе, о лагере в целом… Мне здесь очень нравится. А тебе – нет?
   Славик сделал несколько глотков.
   - Та обычное, кхм, место.
   - Как же, как же! Ты где-нибудь подобное видел? Сам же говорил, что дальше Сум своих носа толком-то и не высовывал.
   - Ну не высовывал, и что?
   - Да что, что… Хоть бы удивление какое выдавилось из тебя или симпатия маленькая.
   - Какое удивление, какая симпатия? Дичь городишь.
   Жора отмерил своего собеседника оценивающим каким-то, слегка даже осуждающим взглядом. На разных языках они говорили, на разных.
   - Ничего не дичь. Ты только посмотри вокруг, оглянись! Эти ели! Ах, какие прекрасные ели! Смотришь, и жить хочется!
   Славик издал легкий, терпковатый смешок.
   - Чудак же ты, Жорик! Сдались тебе эти ёлки! Мне вон и без ёлок твоих жить хочется. Я люблю жизнь!

   В глазах у Жоры засверкало, а лицо озарилось улыбкой. Затронули одну из его излюбленных тем. Он осушил вторую порцию своего пива, подсел поближе к своему товарищу и промолвил:
   - А что же ты любишь – в жизни-то? Отчего тебе жить хочется?
   Славик рассмеялся, захохотав. Это недолго продлилось – вскоре прекратился и смех его, и хохот его, а сам он начал говорить:
   - Смешной ты, смешной! Философ, что ли? Ну и вопросы! Ты что же это, о смысле жизни вздумал со мной болтать?
   - Можно и о смысле жизни.
   - Я думал, мы просто попьем пивка…
   - Так не мешает же одно другому! Ну, давай, Слава, колись – за что ты любишь жизнь?

   Славик нахмурился. За что он любил жизнь он и сам не знал, а если и знал, то уж точно никогда об этом не задумывался, и ответить на такой вопрос и самому себе не мог. Ну за что, за что можно любить жизнь? Он – студент, четверокурсник юридического факультета, и хоть юрист из него совершенно никакой, никчемный – как в прошлом, так и в настоящем и будущем – а диплом у него все же будет – приятно; он любитель покутить, попить пивка, а то и чего покрепче; он не прочь поглазеть на девчонок, пребывая в тщетных попытках их соблазнить, он – горе-соблазнитель. Не было у него ни девушки постоянной, что могла бы претендовать на звание его будущей жены, ни друзей настоящих. Бесконечные дешевые интрижки с женским полом и бестолковые дружки-собутыльники – вот что составляло львиную долю его жизни.
   Не любил он особенно никого, даже родителей, а оттого и возвращаться домой не рвался. Ностальгия ностальгией – это дело понятное, повсеместное и вполне себе естественное, а в Америке остаться он все же хотел. Она виделась ему страной возможностей – каких именно возможностей он пока не решил, но то, что возможностей – это уж точно. Он еще решит - каких.

   - Смысл жизни в том, чтобы нормально ее, эту жизнь прожить. Получить удовольствие. По максимуму! И ни о чем не жалеть. Я живу по принципу, что в жизни нужно попробовать если не всё, то многое!
   Жора слушал его, медленно потягивая свое пиво. Это уже третья банка – больше не было. Сказать, что он захмелел, было нельзя – ведь не много же все-таки он вылакал, но то, что хмель в голову его девятнадцатилетнюю слегка стукнул – это наверно. То же касалось и Славика.
   - Интересный у тебя принцип,- сказал он,- и что же ты в жизни своей пробовать вздумал? Или уже попробовал?
   Славик похлопал его по плечу, весьма добродушно при этом подсмеиваясь.
   - От уже! Всё-то ему знать надо! – он отпил немного пива,- вот, приехал в Америку. Чем тебе не «проба»? Мне здесь нравится. Я люблю Америку! А еще я люблю девочек. Если хочешь знать, моя мечта – попробовать разных, разных цыпочек! Всех баб, конечно, не перепробуешь, но к этому надо стремиться, стремиться! Тут, ты знаешь, так много мексиканок! А азиаток! Мм… пальчики оближешь!
   - Так ты сладострастник?
   - Сладо… кто?
   - Страстник.
   - О, я тот еще страстник! Люблю развлекаться.

   Жора притих, замолчал. Такие, как Славик ему никогда не нравились, всегда были неприятны. Он видел в нем ограниченного и недалекого тусовщика – как модно сейчас говорить – развращенного современной культурой – кино-культурой, музыкальной культурой и прочими культурами. До безобразия культурным Славик казался ему – окультуризованным. В худшем смысле этого слова. А ведь такие ныне сплошь и рядом! Жора это прекрасно понимал, видел и знал. Новое поколение – поколение двадцать первого века – продвинутое, как принято считать в некоторых кругах. Жора предпочитал называть его потерянным. Он искренне так думал, и его это неслабо огорчало. Несмотря на юные годы и свою фактическую принадлежность к этому поколению, Жора не чувствовал и не считал себя его частью. Его никогда не интересовали кутежи, всякие пьянки, ни легкие связи, ни легкие наркотики, он жил в стороне от всепоглощающего технологического бума, повсеместной компьютеризации – в стороне от всего того, к чему сегодня так пристрастилась молодежь. Его можно было счесть не от мира сего парнишей – да он таким и являлся. Он мог иногда выпить немного пива, но он никогда не напивался. Некоторые люди поговаривают, что каждый мужик должен хоть раз в жизни своей напиться, а иначе он – не мужик. Исходя из этого, мы можем смело утверждать, что мужиком наш Жора не был. Он не знал в точности, чего хочет от жизни, но его привлекала Америка, ему очень нравился английский язык, неравнодушным он был к кулинарии. Этим он тогда и занимался – приятным для себя делом в привлекательной стране да на любимом языке.
 
   - Развлекаться, значит, любишь, и всё?
   - Люблю, да. А что еще нужно?
   - Да брось! Как же так можно, Слава! Нельзя же всю жизнь только и делать, что развлекаться! Еще и таким дурацким образом! Бабы и пьянки! Что, и это всё? Человек – венец творения, а ты мне тут талдычишь про развлечения и свои дрянные принципы! Попробовать в жизни многое! Не так уж дурно оно – в жизни многое пробовать, но почему-то у таких, как ты, всё это «многое» сводится к одному – к кутежам! Разных видов и содержаний. Тоже мне принцип…
   Жора договорил и в несколько глотков осушил всё оставшееся содержимое своей третьей банки. Довольно эмоциональным выдался его монолог – так или иначе, а Славиковская позиция жизненная задела его. Нельзя сказать, что он разозлился, нет, но потревожила его их беседа уж точно. Он ожидал от Славика какой-нибудь бурной реакции на свою речь, однако тот ожиданий его не оправдал и удивительными для Жоры словами ответствовал.

   - Если хочешь знать, то я неплохо умею работать с деревом,- проговорил Славик, после чего поднялся и отошел в сторону, оставив своего собеседника одного. Он начал что-то искать, рыскать кругом, всё что-то высматривая, страстно желая это что-то заполучить. Походил, побродил он неподалеку – всё это время в Жорином поле зрения – да вернулся вскоре. В правой руке он держал полуметровую ветвь, а в левой – небольшой камешек размером с пол кулака. Он уселся подле своего временного друга и стал точить – медленно и уверенно. Точил он камешком ту самую ветвь, что замелькала перед Жориным слегка удивленным взором всего несколько минут назад. Жора не задавал никаких вопросов – в общем-то, ему и так было понятно, что делал его временный друг там, в лесу, среди завораживающего хвойного полумрака, в коем им обоим случилось оказаться; а делал он следующее: норовил доказать свою пригодность хоть к какому-то делу, доказать, что не только пиво пить он горазд да девок лапать, а кой чего еще. Этим кое-чем оказалась способность Славика обращаться с деревом. Откуда у него взялось это умение, Жоре было, конечно же, неведомо, а выяснять он, собственно, и не торопился.

   Увлеченным будучи пред ним происходящим, Жора не желал задавать никаких вопросов,- он увлеченно наблюдал за искусной манерой Славика работать с деревом – тот всё точил и точил, вытачивал казалось бы тупым тем камешком полуметровую ветвь, явно когда-то принадлежащую одной из местных елей.
   Через несколько минут – пять или, может быть, десять – Славик выдал настоящее (по мнению Жоры) произведение искусства – копьеобразный предмет, что вполне себе мог сойти за орудие для охоты.
   - Вот, пожалуйста, держи! – он протянул Жоре остро заточенную ветвь,- считай, что это мой тебе подарок в честь моего Дня Рождения!
   Жора охотно принял предлагаемое и принялся с интересом его рассматривать. Настоящее копьё! Вот что смастерил его кажущийся бестолковым товарищ. Жора был приятно удивлен.
   - Надо же! Какая красота! И как это ты его… этим самым камешком, да за несколько минут! – он не скрывал своего восторга,- молодец, Слава, ты – настоящий мастер!

   Засмущался Славик, засмущался. Слегка склонив голову, он хотел было скрыть подступающую к устам улыбку, но не получалось у него никак, и он тут же сдался. Заулыбался на все стороны.
   Человеку, неверующему в себя, крайне необходимо, чтобы в него поверили другие – родитель или друг, супруг или учитель, а порой и просто – старьевщик какой-нибудь или лавочник. Великое это дело – поверить в человека. В его дело, в его умение, в его дух, в доброту его сердца, в его светлое будущее. Очень часто ему, человеку, не хватает поддержки со стороны, тёплого слова – тогда, когда воли не достаёт ему для того, чтобы следовать своему пути, обходя все преграды и преодолевая препятствия, на помощь приходит бодрящее плечо – добрый взгляд и добрая улыбка.

   Отчасти таким человеком и был наш Славик – ему всегда не хватало поддержки, помощи, веры в его способность быть кем-то. Родители никогда не были его друзьями – они заботились о нем, да, любили его, но вся эта их забота и любовь с самых малых лет чувствовались Славиком как нечто дежурное, из пальца высосанное, ненастоящее. Ему казалось, что любовь и забота родителей были не от сердца, а от обязанности – от вынуждающего их положения. Обзавелись дитём, значит надо любить. И заботиться. Они никогда не верили в него – ни в него, ни в его увлечения. Они не приняли желание пятилетнего Славика быть футболистом, они приказали ему выбросить из головы его идею о музыкальной школе в девятилетнем возрасте, они вышвырнули вон котёнка, пригретого в доме их сыном после холодного, дождливого дня, они не поддержали его стремление кататься на велосипеде и так и не купили ему велосипед. В четырнадцать лет он сдался и больше не донимал своих родителей своими сумасбродными, как они изволили выражаться, запросами. Они лучше знали, что нужно было их сыну.

   После школы они против его воли запихнули Славика на юридический факультет – Славик не перечил. Ведь родители лучше знают, что нужно сыну. К юриспруденции он как был прохладен, так и остался, а учёбу запустил уже после первого курса. Он пристрастился к кутежам. Дальше – домашние сцены, скандалы. Обычная история. С университета он не вылетал только благодаря родительским денежкам. Где и как он обучился древесному искусству остается загадкой.
   Жора все держал только-только изготовленное Славиком копьишко, и никак не мог остановить свои восторги – так ему понравилось изделие товарища. Расхваливал он его, расхваливал, а Славик все улыбался да краснел. Краснел да улыбался.
   Любезности Жоры и таянья Славика были прерваны в миг – что-то грузное, шумное пронеслось неподалеку. Какое-то существо – должно быть, животное – поспешило куда-то. Что за зверь нарушил мальчишеский покой? Славик и Жора переглянулись. Пробежал таки, промелькнул в их юных сердечках легкий испуг. От неожиданности? Да ладно,- рассудили они,- скорее всего оленёнок. Нечего бояться. Всего лишь оленёнок, олень или какой-нибудь другой безобидный зверёк – спешит домой, туда, где ждут, где семья. Проскочил, пробежал.

   И вот он вернулся. Он же? Или это уже другой? Пугающие, томные звуки. Тык-тыгы-дык. Он замер пред ними – бесшумно, бесстрашно. В темноте не виден был его лик. Славик и Жора застыли, совсем уж не двигались – по коже их мелькающими шажочками проскакал усиливающийся ежесекундно страх – его волна накрывала обоих, в их мозгу начинала зарождаться паника. Они подорвались – и побежали. Кто куда – одним словом, врозь.
   В экстремальной, нагоняющей страх и панику ситуации редко приходится думать, едва ли когда удается совладать с собой и повести себя по уму – всё чаще же поведение диктуется самими страхом и паникой.
   Они бежали, бежали в разные стороны, порой приближаясь друг к другу, а то – отдаляясь. Каждый из них ощущал дыхание зверя, властный шаг, пугающий его шум. Они не смели оглядываться. Нельзя смотреть назад, нельзя! Есть только один путь – вперёд. Бежать! Спасаться!

   Зверь приближался – его дыхание ощущалось всё ближе, всё ближе. Что это? Безобидное ли животное? Или же лихое, кровожадное существо? Рассудить возможным не представлялось. Страх управлял ими, гнал их вперед. Они всё мотали, мотали круги, стараясь убежать. Во тьму?
   Он выбивался из сил – Жора остановился, прислушался: тихо. Лишь где-то там, вдалеке, слышны были какие-то шорохи – должно быть, ветер. Или белочка. Сердце колотилось и радовалось – он спасся! Он обернулся по сторонам – его никто не преследовал. Благо! Вот она радость, вот она сладость жизни! Ибо не страх ли перед смертью гнал Жору, как и его товарища, вперёд? Вон от опасности!
   Передохнув, он продолжил свой путь – неспеша, пошагивая. Где он находился? Неведомо – где-то посреди леса, громадного, хвойного леса. Наверное, ему нужно найти Славика? Да-да, отыскать, спасти, если понадобится, любой ценой! Дух товарищества завладел им, и пусть он не был его другом, его настоящим товарищем, ему следовало его отыскать. Они должны вернуться в лагерь вместе.

   Что-то мелькнуло там – среди веток, за спиной зашумело. И вот он вновь – мороз по коже, лихо бьющееся сердце. Он сжал в руке деревянное копьишко – то самое изделие, что в таком недалеком, ближайшем прошлом смастерил Славик. Жора не выбросил его, не обронил. Сейчас это было единственной его защитой. Еще чуть-чуть, какие-то секунды, и он пустит его в ход. Зверь приближался.
   В голове его творился хаос, терзающий душу сумбур, а нескончаемый поток туманных мыслей тревожил юное нутро мальчика – всем существом своим он чуял подкрадывающуюся опасность, ощущал бодрящий её холодок и дрянной запах – так пахнет беда, что вот-вот должна случиться.
   Ему на ум вдруг пришли строки из детской песенки, что пробивались к нему прямиком из прошлого, из его безмятежного, беззаботного детства; так часто он слыхивал эту песенку из мультфильма, так часто напевала её ему его мать:

                Ёлочка-ёлка – лесной аромат
                Очень ей нужен красивый наряд
                Пусть эта ёлочка в праздничный час
                Каждой иголочкой радует нас
 
   В голове снова и снова звучала песенка из любимого мультфильма, дыхание его учащалось – тогда он дышал лесом, тем страшным и прекрасным хвойным лесом, в коем очутился, лесом, что таким опасным представился ему в тот час.
   Вот он – роковой шорох за спиной, доносящийся из пугающего полумрака, вот он – крик, крик хищника, отыскавшего наконец свою жертву. Долго раздумывать ему не пришлось,- да он вообще в тот момент едва соображал – он сделал резкий, тяжелый выпад вперед – навстречу зверю, навстречу опасности. Славиковским копьишком он нанёс удар – нет, он не кинул его, он только ткнул им перед собой – в темноту, в неизвестность. Яростным эхом раздался жалобный рёв – это был крик раненного зверя.
   Жора не видел его, но он чувствовал – чувствовал исходящее от него тепло, чувствовал запах свежей его крови, он слышал его томный, раздирающий душу и слух глас – в нем читалась боль, тревога, ранение.

   Он побежал – побежал, что было мочи. Он твердо решил для себя – не останавливаться. Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах. Нужно только бежать – подальше, вперед, вон от опасности.
   Он не знал – убил ли он зверя или только ранил, да и зачем ему это знать? Главное – бежать. Бежать, бежать, бежать. И не останавливаться.
   «…ёлочка-ёлка – лесной аромат…»
   Он больше не думал о Славике – жив ли он или мёртв. Теперь он думал только о себе.
   «…очень ей нужен красивый наряд…»
   Совсем скоро он доберется до лагеря – там хорошо, там безопасно.
   «…пусть эта ёлочка в праздничный час…»
   Он завтра же достанет билет домой и улетит к себе, на юг, в Украину, туда, где ждут, где семья, где нет лесов, нет погони. И больше никогда, никогда не вернется в Америку.
   «…каждой иголочкой радует нас…»

   Нога его задела что-то тяжелое, большое и мягкое – он упал. Ему нужно было подняться тут же, не мешкая, чтобы бежать дальше, но бежать сил больше не доставало. Снедаемый страхом и паникой, лежа там, посреди леса, он повернул голову – перед его взором выросла туша – что-то мёртвое покоилось подле. Он приблизился, дабы рассмотреть: Славик! Его совсем недавно живой и здоровый временный друг теперь лежал перед ним мёртвым грузом – на его устах застыл крик, а лицо пугало выражением боли, страдания.
   Жора схватился за голову – как же это возможно? Его товарищ мёртв, погиб, он умер! Нет, нет, невозможно!
   Он опустил глаза вниз и увидел ветвь ели, торчащую из живота почившего. Это было то самое копьишко, выточенное Славиком для своего товарища.
   Кругом было тихо, спокойно и мирно; небо – звёздное, луна – почти полная, ели – высокие, воздух – приятный и теплый. Именно такими ночами сбываются мечты: люди влюбляются, бродят кругом босиком, ликуют, резвятся, радуются, живут, прилетают в Америку, восторгаются ею и остаются там навсегда.

   По лесу пронеслось едким, дрожащим эхом: «ёлочка, ёлка – лесной аромат», тишь и благодать его были нарушены – то пел славный и добрый мальчик девятнадцати лет, пел и смеялся, а затем плакал и снова пел и смеялся. Он всё крутил, вертел юною своею головою, словно ожидая кого-то, искал и высматривал. И вот, наконец, фортуна улыбнулась ему, подмигнула всей своей щедрой доброжелательностью – он больше не крутил головою, не вертел, он уставился в одну точку перед собою – где-то там, впереди, что-то завладело всем его вниманием, всем его взглядом. Это что-то дышало, это что-то манило, оно вдруг дёрнулось, зашевелилось, и вот оно уже приближается. Всё ближе и ближе. А мальчик не двигался.
   Зверь!



Юриус Марийский

Отредактировано: 15.11.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться