Пробуждение

На минутку к Ришелье

   О городе том, что жемчужиной у моря зовётся, мне в детстве дед только рассказывал, да и то чуток, самую что ни на есть малость, так что совсем скудными познаниями и представлениями я о нём владел.
   Говорил дед мой, что город тот – герой, довольно красивый, и вообще романтичное такое местечко. Говорил он, что обитают в нём кругом одни только поэты и торгаши, а львиную долю этих личностей составляют евреи. «Талантливый народ этот еврейский,- не уставал повторять он,- способен говорить красиво, владеет музыкальными разными дарованиями, литературными, а также мастерски умеет деньгу отовсюду выколачивать». Мне не совсем понятно было тогда, что оно такое – «деньгу выколачивать», что значит? Дед объяснял мне, что рановато мне ещё мозги всякими «ненужными взрослыми понятиями» засорять, что как подросту я, как в город тот съезжу, так и пойму всё.
   Деда моего в живых уже нет, но я все-таки подрос – подрос и женился, и тогда только, вместе со своею женою, наведался туда, посетил этот город у моря, эту жемчужину. Мне было двадцать два года, а жене моей девятнадцать, когда мы впервые в жизнях наших увидели Одессу.

   Несмотря на то, что особами впечатлительными нас едва ли возможным представлялось счесть – во всяком случае, сами себя мы таковыми не считали – Одесса нас таки впечатлила. Восторгов колоссальных каких-то, конечно, не вызвала, торжественной радостью на сердце не отозвалась, но удовольствие от прогулки по городу мы получили немалое. Пробыли мы там всего денёчек, что вовсе не густо, однако жемчужинку эту слегка осмотреть успели. Топтались мы преимущественно в центре - то там, то сям, и в пешем режиме архитектурку местную и улочки исследовали. Симпатичный городок, красивенький – именно то, что нужно для спокойной и приятной прогулки молодоженов.

   Красивеньким я его за центр называю – центры они всюду почти кое-как смотрятся, другое дело – окраины! Окраины нам в тот день удалось стороной обойти, так что если имею я право город по одному только его центру оценивать, то несомненно придержусь первоначального своего слова: город Одесса красив.
   Всё ходили мы там, похаживали, болтали без умолку, глядели по сторонам, делали снимки подчас – то зданьице какое запечатлеть хотелось, то кустик миловидненький, а то и свои улыбающиеся рожицы. Улыбались мы тогда без конца. Мы вообще, по правде говоря, достаточно улыбчивыми натурами были – в любом месте, при любых почти что обстоятельствах,- а тут ещё вместе друг с дружкой, да в новом, неизведанном городе!

   Есть такие люди, которые ко всякого рода поездкам относятся весьма прохладно, а подчас попадаются и совсем любопытные экземпляры – личности, что и по родному городу прогулок не совершают, а если и совершают, то без особого желания, будто под нагайкой, словно чьим-нибудь дрыном гонимые. Таких людей можно назвать футлярными, или людьми из коконов – многие из них делаются впоследствии мизантропичными, циничными гордецами, такими себе отчужденцами, пребывающими в постоянном уединении, а в худших случаях и в одиночестве. Этим самым уединением, этим самым одиночеством, такие люди и гордятся, считая себя самыми мудрыми, впереди планеты всей, всепонимающими, не нуждающимися ни в чьем совершенно обществе молодчиками. На деле же они часто глубоко несчастны, и сами это понимают, чувствуют, и чувства эти убеждают их самих в том, что они – жертвы. Тогда эти люди начинают ощущать острую потребность в сожалении, в пожалении – им хочется, чтобы их пожалели, погладили по головке. Потом же они замечают, что пожалеть их и некому, погладить по головке некому, вот и жалеют они сами себя, поглаживая по головке.

   Неохота мне дальше забираться в эти дурные дебри юношеского философствования, да и потом – рассказ наш в рассуждениях этих совсем не нуждается,- скажу только, что ни я, ни супруга моя никогда не бывали такими вот людьми. Мы всегда чурались и футляров, и коконов, нам всегда хотелось выглянуть в окошко, потянуться к свету, отправиться на прогулку, пусть и без спутника – мы вот такими были, а повстречавшись, так и вообще осчастливились, мы полюбили друг друга, полюбили совместные прогулки и вообще всякое совместное времяпровождение.
   Вот тогда-то мы и проводили время вместе, вдвоём, наслаждаясь гостеприимством славного города Одессы. Облазили мы центр вдоль и поперек – и походили, и посидели, всё посматривая на всякие разные достопримечательности местные. В особенности нас интересовали монументы различные – то тебе памятник Екатерине подвернется, то бюст Пушкина, то ещё чей-нибудь бюст.
   Добрались мы до Приморского Бульвара – у нас цель была: по лестнице кругом известной походить, а тут бац – памятник очередной! Мы, конечно, заинтересовались, подошли поближе – поглазеть, рассмотреть, и, как и все, окинули взглядом табличку, где обычно указано кому возведен монумент – надо же нам было знать с кем мы имеем дело!

   Табличка та оказалась золоченой плитой, латунной, а на ней красовалась надпись:

ГЕРЦОГУ ЕММАНУИЛУ ДЕ РИШЕЛЬЕ УПРАВЛЯВШЕМУ СЪ 1803 ПО 1814 ГОДЪ НОВОРОССIЙСКИМ КРАЕМЪ И ПОЛОЖИВШЕМУ ОСНОВАНIЕ БЛАГОСОСТОЯНИЮ ОДЕССЫ БЛАГОДАРНЫЕ КЪ НЕЗАБВЕННЫМЪ ЕГО ТРУДАМЪ ЖИТЕЛИ ВСЕХЪ СОСЛОВIЙ СЕГО ГОРОДА И ГУБЕРНИЙ ЕКАТЕРИНОСЛАВСКОЙ ХЕРСОНСКОЙ И ТАВРИЧЕСКОЙ ВОЗДВИГЛИ ПАМЯТНИКЪ СЕЙ ВЪ 1826 ГОД; ПРИ НОВОРОССIЙСКОМ ГЕНЕРАЛЪ-ГУ-БЕРНАТОР; — ГРАФ; ВОРОНЦОВ;

   Господин этот Ришелье представлял собой бронзовую статую, облаченную в древнеримское одеяние, в руках у него виднелся какой-то сверток, а вся фигура его была размером приближена к натуральному, однако всё же несколько побольше.
   Будучи любителями запечатлеть всё наиболее нам интересное и понравившееся, мы с женой принялись делать снимки этого Ришелье – и так фотографировали, и сяк, и друг друга на фоне монумента. О герцоге том мы на тот момент совершенно ничего не знали, не ведали - кто он, что он. Так, может, слышали где-то: «Ришелье, Ришелье», но толком о персоне его ни слова сказать не могли.
   Фотографирование наше прервал голос, раздавшийся позади нас:
   - Советую вам стать по правую сторону и сфотографировать немножечко сбоку – это наилучший вид. Я всем туристам рекомендую.

   Голос тот принадлежал мужчине лет сорока пяти, он был одет в тёмно-бордовые брюки и куртку защитного цвета, а на голове его красовалась типичная для одесситов фуражечка с небольшим козырьком.
   - Я работаю здесь экскурсоводом. Провожу экскурсии по наиболее интересным местам Одессы,- он подошел к нам поближе, улыбаясь,- литературная экскурсия, экскурсия криминальной Одессы – что-нибудь интересует?
   Говорил тот человек с таким колоритным, чисто одесским акцентом, в голосе его проскакивал подчас даже неслабый такой еврейский выговор.
   - Нет, спасибо, мы так… остановились на минутку, чтоб памятник рассмотреть,- пробубнил я в ответ.
   Человек в фуражечке обернулся на мгновенье на статую, растянулся ещё шире в улыбке, и произнес всё тем же своим одесским говором:
   - О, это наш легендарный Дюк! Арман Эммануэль дю Плесси Ришельё!

   И он принялся рассказывать нам про герцога. Рассказал о том, что тот был французским аристократом, о поступлении его после Великой Французской Революции на русскую службу, о том, как занимал он должность генерал-губернатора Новороссийского края и Бессарабии. Поведал, что в России его называли Эммунаилом Осиповичем де Ришелье и считали одним из отцов-основателей Одессы, а памятник тот был возведен в его честь и стал первым памятником, установленным в городе.
   Всё говорил тот человек в фуражечке, говорил и рассказывал, а мы всё слушали, слушали…
   - Куда все убегают? Правильно – в Америку! В Америке ему не понравилось, он поехал в Голландию, потом он поехал в Веночку, из Веночки он поехал в город Санкт-Петербург, и там поступил на русскую службу,- вещал он, не переставая улыбаться.
   В глазах его читалась искренность, непринужденность, доброта, но всем видом своим походил он на какого-то шулера-гипнотизера. Глаза те хоть и блистали искренностью, а всё же казались чуточку странными.
 
   - У меня к вам такой вопрос,- продолжал человек в фуражечке,- вы читали книжку,- может быть, смотрели мультфильм,- «Приключения капитана Врунгеля»?
   - Когда-то – да, смотрели,- промурлыкал я.
   - Мультфильм смотрели,- подтвердила жена.
   - Помните, там есть одна речовочка очень хорошая - «как вы яхту назовете, так она и поплывет»?
   - Угу.
   - Ришелье поступил на русскую службу, довольно удачно, в Преображенский полк. Там был и Семёновский полк, там были и другие полки, но он поступил именно в Преображенский. Именно в этом полку служил будущий российский император Александр. Когда молодой Александр стал императором, он начал назначать на ключевые места тех офицеров, кого он лично знал,- человек в фуражечке поднес указательный палец правой руки под шею, под скулу с левой стороны, и при помощи большого пальца этой же руки тихонечко щёлкнул им,- они же в полку, наверное, праздники отмечали?
   - Отмечали,- произнес я голосом, полным уверенности, будто и сам был там и отмечал праздники вместе с герцогом и императором.

   - Поэтому он назначил его сюда генерал-губернатором новороссийского края,- человек в фуражечке сделал небольшую паузу, перевел дыхание, отвел от нас на секунду свой взгляд, но затем продолжил,- когда Ришелье уезжал из Санкт-Петербурга, он объяснил императору, что чтобы за собой застолбить место и построить здесь приличный город, нужно провести преобразование.
   Рассказом тем мы, признаться, увлеклись, слушали с интересом и почти, что называется, с разинутыми ртами. Увлекала и привлекала и сама манера повествования говорящего, его интонация, его акцент, мимика его и жесты. Мы улыбались и слушали.
   - Когда Ришелье приехал в Одессу в 1803 году – на табличке правильно написано,- из Одессы не выдавали беглых крепостных крестьян. Если крепостной крестьянин приходил в Одессу, записывался гражданином города, он становился свободным. Брали не всех! – то, как он проговорил это «брали не всех», почти что пропел даже, протянул, умиляло и забавляло. Говорить этот человек умел и делал это крайне хорошо, забавно и увлекательно.

   - Приходил человечек и говорил: я хочу быть гражданином города!
   - Именно города? – зачем-то спросил улыбающийся я.
   - Да! – с улыбкой в свою очередь ответил вещающий,- у человечка спрашивали: что умеешь делать? Тот отвечал: я – каменщик! Покажи своё искусство! – слышалось в ответ. Приходил другой человечек, говорил: я хочу быть гражданином города! Что умеешь делать? Я – плотник! Покажи своё искусство! Город строился, нужны были люди, которые умеют что-нибудь делать…
   Много чего еще поведал нам человек в фуражечке – и про Ришелье, и про Одессу, говорил долго, с охотой, с аппетитом, и видно было, что любит поговорить и порассказать.
   В конце рассказа своего о герцоге он нам представился – звали его Аркадием Юрьевичем. Уже долгие годы трудился он гидом – развлекал и увлекал своими рассказами туристов за деньги.
   - Я редко вот так вот подхожу к людям,- говорил Аркадий Юрьевич,- вот к ним,- он указал рукой в сторону нескольких барышень, делающих снимки у Потемкинской лестницы,- я бы никогда не подошел.

   Барышни те делали снимки самих себя, они кривлялись, выпячивали вперед свои губки, игриво стреляли в камеру глазками. Одеты они были совсем не по погоде – на них были недлинные юбки, а под ними совсем тоненькие колготки, тела их закрывали какие-то кофточки, легкие такие свитерки, и хоть были те свитерки с рукавами, но явно заметно было, что они очень холодные и едва-едва греют. Барышням тем должно было быть очень зябко, а они хохотали, и изо ртов их меленькими струйками выползал пар, что и свидетельствовало о прохладной в тот день погоде. Аркадий Юрьевич назвал этих барышень дурочками.

   - А вы мне понравились,- сказал он,- ваш внешний вид располагает к себе. Сразу видно – интеллигентные люди!
   Мы оба были одеты в черные пальто, весьма длинные, не жаркие, но и не холодные. Такие пальто давно уже никто не носил, в особенности молодежь, но у нас с женой были свои взгляды на этот счет – мы никогда не уподоблялись толпе и не следовали моде.
   Невесть какими интеллигентными людьми мы себя не считали, мы считали себя обыкновенными – обыкновенными людьми, но с собственным вкусом. Вкус этот касался как одеяния, так и жизни в целом.
   - Когда я провожу экскурсии среди таких людей,- послышался вновь голос Аркадия Юрьевича,- я на них даже не смотрю. Я держу глаза немножечко выше их макушек. Вот так…

   И он наглядно показал, как именно он смотрит над их макушками. Всё это выглядело довольно комично, хоть и не без доли некоторого высокомерия.
   - А когда-то я проводил экскурсии в одесских катакомбах. Вам доводилось бывать в одесских катакомбах? – вопросительно посмотрел на нас Аркадий Юрьевич.
   - Нет, не доводилось,- отвечал я,- мы впервые в Одессе.
   Аркадий Юрьевич опустил глаза вниз, осмотрел кратенько свои ботинки, потоптался на месте и затем заговорил вновь. Пока он молчал, ни я, ни моя жена не проронили ни слова – мы наблюдали за нашим любопытным собеседником.
   - Если будете когда-нибудь в наших катакомбах - на экскурсии, значит, не в самоволку! – обязательно обратите внимание на настенные рисуночки тамошние. Симпатичные зарисовочки у нас там имеются! – на его устах опять заиграла широкая, лучезарная улыбка.
   Я слегка сконфузился.

   - Неужели это так важно? В катакомбах-то?
   - Посмотрите,- стрельнул в нас Аркадий Юрьевич своим хитреньким, шулерски-гипнотизерским взглядом.
   - Вот, к примеру, «Титаник»,- продолжал он,- с чего бы в одесских катакомбах на стене «Титаник» малевать? Это всё дело рук одного из работников того музея, что экскурсии там проводит. Так, балуется. А всё-таки связь быть должна. Все рисунки его имеют связь с городом. Так что же, какая может быть связь между легендарным затонувшим лайнером и городом Одессой?
   Мы задумались. В голову мне не приходило решительно ничего. Ну какая, какая связь быть может? Я не знал. С ответом нашлась моя жена. После кое-каких, непродолжительных, впрочем, раздумий, она, к моему удивлению, заговорила.
   - А бабушка Ди Каприо из Одессы была. Елена Смирнова. Не так ли?
   Аркадий Юрьевич захохотал. Забавным и смешным виделся ему тот ответ – однако, пришелся по душе. Он сам так и сказал.

   - Ах, по душе мне ваш ответ, по душе! Согласен, связь имеется, но не в этом всё дело.
   - А в чем же? – спросила жена.
   Аркадий Юрьевич перестал смеяться. Улыбку на лице своем он все же сохранил. Сделав пару не очень глубоких вдохов, затем выдохов, он произнес вопросительно:
   - Слыхали ли вы когда-нибудь легенду о «Золотом Титанике»?
   Мы замахали головами.
   - Ходила по городу нашему легендочка одна… были времена, что и пол Одессы об этом талдычило. Легендочка эта о «Золотом Титанике». Сколько споров было, сколько суждений… Жил тогда в Одессе один очень состоятельный, богатый человечек. В 1912 году он был одним из пассажиров того самого «Титаника». Историю эту трагичную вы, конечно, знаете. Её все знают. Так вот посчастливилось этому человечку спастись в той страшной катастрофе.
   Глаза наши приоткрылись чуть шире – одессит на «Титанике»! Спасшийся! Мы снова были во власти Аркадия Юрьевича.

   - Да-да, человечек этот был одним из тех, кому удалось спастись. Возвращается он, значит, в Одессу – потрясенный, возбужденный, шокированный,- и решает увековечить для себя лично это капитальнейшее в его жизни событие, эту трагедию. По его заказу была изготовлена точная копия – в миниатюре, конечно – того самого лайнера. Сделана эта копия была из чистого золота. Спустя несколько лет, когда в стране стало неспокойно, повсюду мелькали предвестники революции, смены власти, этот человечек, как и многие другие состоятельные люди того времени, решает ехать заграницу. На время. Он посчитал, что через пол годика-год шумихи поубавится, все вернется на круги своя, и тогда он вновь окажется на Родине. В успех большевиков он не верил. Чтобы не тащить с собой всё свое богатство – ведь переезд его был временный – он решает оставить значительную часть своего добра здесь, в Одессе, и надежно добро это припрятать. А что может быть надежней наших катакомб? Человечек этот счел катакомбы идеальным местом для хранения своего богатства – там он его и припрятал. Среди богатства этого было разное… семейные всякие реликвии, драгоценности. Как вы уже догадались, одной из таких драгоценностей и был его «Золотой Титаник». Человечек спрятал всё это в катакомбах, а сам уехал во Францию. Революция же в стране закончилась в пользу большевиков, произошла смена власти, в державе воцарились новые порядки, новая политика. Дорога домой для этого человечка была закрыта. Он остается во Франции, заводит там семью, детей, во Франции и умирает. Перед смертью он успевает поведать домочадцам о богатствах своих, что сокрыты были в глубинах одесских катакомб. С особенным блеском в глазах упомянул он о «Золотом Титанике». Прошло какое-то время, какие-то годы, и дети его, а может, внуки, приезжают в Одессу с целью разыскать фамильные реликвии, в том числе и пресловутый «Золотой Титаник». Они нанимают лучших специалистов, исследователей катакомб, и принимаются за поиски. Искали они, искали, да так ничего и не нашли. Оно-то и понятно! Протяженность одесских катакомб около 2700 километров – как вам лотерея? Расстроенные и угрюмые, с пустыми руками, возвращаются потомки того человечка обратно во Францию, и в Одессу больше не приезжают. История эта разлетелась по городу, наделала немало шума, так что десятки и сотни людей кинулись в катакомбы на поиски загадочного «Золотого Титаника» и прочих драгоценностей, захороненных под одесской землей. Входов в катакомбы в городе огромное множество, народ ведал о них, вот и кинулся на поиски. Никто ничего так и не нашел, а вернулись из катакомб, говорят, не все.
 
   История эта, поведанная Аркадием Юрьевичем, пробежала по нашим спинам мелкими мурашками, мы заслушались, замечтались, напредставляли всё это в головах своих.
   - Вот такая вот легендочка, друзья. Никто не знает, всё ли в этой истории правда или нет, может, вовсе всё это выдумки одни, но в городе об этом раньше говорили. А некоторые утверждают, что даже фотографию того человечка с «Золотым Титаником» видели и в руках держали, да вот только определить из чего был сделан тот кораблик не могли. Фотография была старая, потертая… Может, он был деревянный? А может, и золотой. Остается только догадываться…
   На этом рассказ Аркадия Юрьевича закончился. Более он нам ничего не рассказывал – ни про Ришелье, ни про «Золотой Титаник», ни про что-либо еще. Сказал он нам напоследок следующее: 
   - С вас, друзья, десять рублей.

   Я посмотрел на него, и мне сделалось забавно. Из ниоткуда взялся этот Аркадий Юрьевич и начал вещать. Конечно, мы не запрашивали никаких подобных лекций, но рассказывал он так здорово, так хорошо, что я дал ему эти десять рублей ни секунды не колеблясь. Он заслуживал и большего.
   - С иностранцев я беру 50-60 долларов в час, а вы мне просто понравились,- отрезал он, положил в карман наши десять рублей, улыбнулся нам в последний раз и удалился.

   Еще какое-то время находились мы под впечатлением от этого удивительного человека в фуражечке, с минуту мы даже не разговаривали друг с другом, наслаждаясь приятным послевкусием от нашей неожиданной беседы. Затем мы сделали несколько снимков у памятника Ришелье – точно так, как советовал Аркадий Юрьевич,- и зашагали к Потемкинской лестнице, дабы спуститься по ней вниз, как и предполагалось ранее.
   Отойти мы от Ришелье успели всего на каких-нибудь два метра, как выросла пред нами фигура человека в фуражечке. Это был не Аркадий Юрьевич, это был другой человек, в другой фуражечке. Выглядел он лет на семьдесят.

   - Привет молодежи от поэтов города Одессы! – воскликнул он, одаряя нас взглядом. Взгляд его был суровый, пронзительный. От человека того в фуражечке веяло твердостью, грацией, уверенностью в себе.
   - Вчера был день, я встретил даму, я встретил даму у ручья! – принялся зачитывать он. Стихи эти были его собственные, и читал он их по памяти.
   - Какой восторг, какая прелесть! Сказал себе я – вот она! – продолжал он,- чудесный вид, отличная походка, и вот – моя душа обречена! На счастье? Или на страданья? Кто знает? Только лишь она!
   Тот энтузиазм, с которым человек в фуражечке зачитывал свои стихи, тот огонь в глазах, что, казалось, обжигал языками своего пламени нас обоих, стоявших там, перед ним, почти физически ощущаемый нами, поражали и вводили в ступор. Мы не могли сопротивляться, мы могли только стоять и слушать.
   - Пройдут недели, может, годы… Что ждет меня, что ожидает? Один вопрос, лишь только он, единый, способен мучить – кто она? Та девушка, что снилась мне ночами, или, быть может, девка с-под угла? Стоп, тут должен я подумать – уж не иллюзия она?

   И со словами «уж не иллюзия она» человек в фуражечке снял свою фуражечку, протянул ее нам, а голову опустил пониже. Наигранно прихныкнув, он вновь подал голос – на сей раз говорил он тихонечко, кротко, почти что даже невнятно.
   - Помогите бедному одесскому поэту… пенсионеру. Пенсионеру помочь – святое дело! А вам потом Бог поможет…
   Стихи, читаемые им, я пропустил мимо ушей своих – так велика была неожиданность, с коей человек в фуражечке свалился нам на голову. Отказать ему было невозможно – я открыл свой бумажник и – о, благо! – увидел там затерявшуюся купюру в двадцать рублей. Я вынул эту двадцатку и опустил в протянутую мне фуражечку.

   Поэт-пенсионер благодарно кивнул, отправил двадцатку к себе в карман, вернул фуражечку на свою лысеющую, поседевшую голову, и обратился к нам с вопросом:
   - Если не секрет, между нами девочками, сколько вы дали Аркадию Юрьевичу?
   - А у вас что – конкуренция? – попытался сострить я.
   - Ну, сколько, сколько? – настаивал человек в фуражечке,- двести?
   - Что вы! Какие двести! – опешила жена.
   - Так сколько дали-то?
   - Вдвое меньше, чем вам.
   - Но запросил он сколько? Двести?
   - Он запросил червонец. Мы и дали ему червонец.
   - Странно…

   Человек в фуражечке действительно оказался поэтом и пенсионером. Творил он под псевдонимом каким-то, а каким – я уже и не помню. Он вручил нам брошюру с информацией о своей новой книге, а вместе с тем и пригласительные на ее скорую презентацию. Затем он раскланялся.
   Мы быстро-быстро ринулись вниз по Потемкинской лестнице – еще одного одессита мы позволить себе не могли,- денег у нас оставалось только на автобус домой. В тот день мы нигде больше не останавливались и снимков никаких не делали. По лестнице Потемкинской мы спустились, но подниматься не стали, хоть и хотели – так, для галочки. Мы думали, что побывав в Одессе, обязательно необходимо спуститься и подняться по знаменитым ступенькам. Передумали.
   До сих пор себя спрашиваю, а что бы я делал, запроси у меня Аркадий Юрьевич двести рублей вместо червонца?



Юриус Марийский

Отредактировано: 15.11.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться