Пробы

Пробы

Производственная драма в одно действие

Режиссер садится в кресло, оглаживая на коленях светлые брюки. Погода чудесная, настроение чудесное, а душа требует творческих свершений.

— Томочка, солнышко, давайте уже начнем. Кто там у нас сегодня?

Входит Томочка, безжалостно вбивая стилеты шпилек в дешевый линолеум.

— Пробуем на роль главного героя и главного злодея! — сережки в ее ушах подрагивают, рассыпая радужные искры.

— Отлично, Томочка. Зовите.

Пока за дверью шепчутся и шуршат, режиссер бегло просматривает записи. Главный герой. Вампир, красавец и романтик. Режиссер мечтательно прикрывает глаза. Ему мерещится лорд Байрон с комсомольским значком на груди и томной негой во взгляде. Режиссеру нравятся сложные, двойственные натуры.

— Аристарх Выверзев, — громко объявляет Томочка и широко распахивает дверь.

Режиссер давится слюной. Когда-то в детстве ему снился кошмарный сон. Тогда он просыпался, громко плакал и звал маму. Сейчас режиссер готов поклясться, что это был не кошмар, а пророчество. Лежа в узкой детской кроватке, видел он ползущие по экрану титры. И звонкий, с пионерской придурью голос громко читал вслух: «В роли Риккардо Наварро — Аристарх Выверзев!». Режиссер нервно протирает очки.

Входит Аристарх. Это невысокий лысоватый мужчина с отечным нездоровым лицом и дряблым, похожим на сдувающийся воздушный шар, животиком.

Режиссер надевает очки. Снимет. Надевает. Манипуляции со зрением ничего не дают — Аристарх ужасен.

— Простите, вы хотите играть Риккардо?

Аристарх достает их затерханного пиджака газету в подозрительных пятнах, тычет желтым прокуренным пальцем.

— Так написано же — вампир.

— И что?

Аристарх растерянно улыбается, обнажая тусклые тупые клыки. В глазах у него неуверенность мешается с надеждой. Прищурившись, режиссер видит, что прикус у Аристарха неправильный, передние зубы налезают друг на друг, как покосившийся частокол.

— Вот он я. Вампир.

— Но нам нужен не просто вампир. Нам нужен актер! — взывает к здравому смыслу Аристарха режиссер. Но Аристарх неумолим.

— Так я актер. Двадцать лет в ТЮЗе! Пять лет зайцем, потом вторым разбойником.

— Вы не думаете, что нужно что-то более существенное?

— Да выдели бы вы меня на сцене! Когда я монолог снеговика говорил и таял — зал рыдал!

Режиссер сочувственно кивает. Он полностью разделяет эмоции зала. При виде Аристарха хочется заплакать.

— Спасибо. Мы вам перезвоним.

— Может, миниатюру? Я готовил…

— Нет-нет, не беспокойтесь. Я уже оценил типаж. До свиданья.

Дверь за Аристархом захлопывается. Режиссер наливает воду в стакан, пузырьки с шипением лопаются, плюясь мелкими брызгами. Он медленно, с наслаждением пьет, изгоняя из памяти образ Риккардо, стыдливо одергивающего засаленные манжеты рубашки. Томочка заглядывает в кабинет, нюхает воздух и морщится. Тут еще пахнет Аристархом.

— Следующего звать?

— Да, конечно, зови! — вскидывается режиссер. Ему нужно видеть этого следующего — так же, как нужно заесть горькое лекарство ложкой варенья, — Зови!

— Владислав Романов! — нервно улыбаясь, объявляет Томочка и торопливо ныряет за дверь. Режиссер провожает ее настороженным взглядом.

Входит Владислав. Это — хрупкий печальный мальчик лет двенадцати с круглыми детскими глазами. Из кармана яркой куртки выглядывает пачка «Мальборо». Режиссер обреченно вздыхает.

— Вы, я вижу, тоже хотите сыграть главного героя?

Мальчик изгибает светлую бровку, выражая удивление вопросом.

— А вы видите другие причины для моего визита?

Режиссер тоскливо вздыхает. Нет, он их не видит. А хотелось бы.

— И почему?

— Что — почему? — отказывается признавать очевидность Владислав. Он лезет за сигаретой, и режиссер с трудом удерживается от того, чтобы попросту не отобрать у ребенка красно-белую пачку.

— Здесь не курят.

— Извините. — Владислав прячет сигареты в карман, вежливо улыбается, обнажая ровные белые клыки.

— Видите ли, если вы читали выдержки из сценария… Там будет романтическая линия.

— Отлично. Я всегда нравился женщинам.

Режиссер жмурится. У него хорошее воображение, профессиональное. Перед его мысленным взором проплывают полные страсти сцены. Сцены, за которые срок получит не только вся съемочная группа, но и дворник, и уборщица. Обычно режиссера подозревали в гомосексуализме. Не хотелось бы прослыть педофилом.

— Вам не кажется, что герой должен быть… постарше?

Владислав смеется искренним, заразительным детским смехом.

— Мне девятьсот три года, молодой человек. Я на премьере в «Глобусе» был, если вам интересно.

Режиссеру не интересно. Шекспир умер — а Уголовный кодекс жив. Режиссеру нравится куриный суп с домашней лапшой — и не нравится тюрьма.

— Больше спасибо. Мы вам перезвоним.

Мальчик опускает белокурую голову, обозначивая старомодный поклон, и выходит. Режиссер берет в руки стакан, смотрит на него с отвращением и ставит на место. Он не хочет пить. Он хочет выпить.

— Томочка!

Томочка заглядывает в комнату, нервно улыбаясь.

— Еще кто-то на Риккардо есть?

— Да. Последний.

— Зови.

Томочка молча пятится, пропуская в комнату нечто в темном балахоне. Режиссер хочет снять очки, потом видит их на столе — и надевает их. Лучше не становится. Нечто неуверенно оглядывается, шевелит длинным крючковатым носом и лупает выпуклыми, как у карпа, глазами. Режиссер пытается дышать по Бутейко и считает до десяти. Если Владислав видел Шекспира — то этот должен помнить еще Софокла. Режиссер решает, что в следующий раз тоже сделает трагедию. Ему есть что сказать в этом жанре!



Юлия Стешенко

#43121 в Фэнтези
#30279 в Разное
#5760 в Юмор

В тексте есть: городское фэнтези, бурлеск

Отредактировано: 27.04.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться