Профессор Декарт начинает все заново

2

Утром остатки вечерней отчужденности между ними не прошли. К счастью, времени для долгих разговоров не было. Максимилиан взялся сварить кофе, пока Фредерик собирался на службу. Он одевался тщательно, долго чистил костюм, внимательно исследовал сорочку на предмет потертостей и пятен, повязывал шейный платок, смахивал воображаемую пыль с ботинок. Положил в портфель книги Бульвер-Литтона и Золя и сверток с чистым бельем, пояснил, что по субботам после редакции у него два обязательных дела – библиотека на улице Вильгельма Телля и общественная баня на улице Монблан. Около четырех часов он будет окончательно свободен и готов где-нибудь встретиться с Максимилианом.

– Ты хочешь сказать, что обедать мне придется в одиночестве?

– П-позови Аманду, она удивится, но б-будет рада.

– Вниманием ты ее не балуешь, я уже понял. Нет, благодарю. Она очень мила, но я не люблю за едой говорить по-немецки, мне это угнетает пищеварение.

– Д-дело твое. Мы можем встретимся в ч-четыре возле Академии. П-посмотрим историческую часть Женевы, а п-потом где-нибудь поужинаем. П-погода хорошая, вид на горы и на озеро должен быть приятный.

Он казался совершенно спокойным, но все-таки его чуть-чуть выдавал голос, более  напряженный, чем вчера. О планах брата на сегодняшний день он не спросил. Максимилиан почувствовал облегчение, когда дверь за ним захлопнулась.

Фредерик вышел из дома позже обычного и был из-за этого взвинчен даже сильнее, чем дал понять брату. Если пропустит омнибус, то следующего, может быть, придется ждать долго, а на экипаж нет лишних денег, и пешком до редакции отсюда ему тоже не дойти. По утрам он обычно чувствовал себя бодрым и почти здоровым, но только не сегодня. Все потому, что ночью он почти не спал. У него разболелась голова – так бывало, если накануне он выпивал больше своей безопасной «нормы», одного бокала вина или маленькой пивной кружки размером чуть больше обычного стакана. Встать за лекарством он не решился, не хотел тревожить Максимилиана. Так и лежал с закрытыми глазами, напрасно пытаясь уснуть. В мозгу кружились, свивались в рыхлый ком, воспоминания о незаконченной работе, начатой во Фрайбурге, обрывки мыслей, абзацы текста, уже выверенного и отшлифованного, но так и не написанного, а теперь снова раздерганного на слова-молекулы ужасным шквалом, который вторгся в его жизнь. Эти мысли распирали его голову и не могли, как они ни старался, сложиться обратно в легкий, стройный, ясный текст. Он лежал, не шевелясь, понимал, что до утра уже не уснет, и старался не думать о том, в каком состоянии завтра явится в редакцию. Никуда не денется, встанет, придет, сделает все, что нужно. Такое с ним случалось не впервые.

Позади зацокали копыта лошадей, затарахтели колеса. Фредерик поднял руку, в которой была зажата трость. Но кучер, похоже, не заметил его, проехал мимо. Вот это было действительно досадно. Опаздывать у них в редакции позволялось только двум «золотым перьям» – очеркисту Растулю и старшему репортеру Клавье. Он в круг «золотых перьев» не входил, и вообще журналистом не считался. Статус у него был едва ли выше, чем у редакционного секретаря Моспена: подразумевалось, что переводить чужие статьи – такая же механическая работа, как переписывать бумаги набело. Фредерика огорчало вовсе не это. Ему неприятно было себе признаваться, но до сих пор, несмотря на постоянный контракт, он чувствовал себя даже на такой должности в редакции «Курьера» каким-то бездомным псом, пригретым из милости. Если у тебя полгода не было работы и ты просто проживал свои накопления, если ты успел за две недели в Женеве побывать в двух десятках мест, где требовались работники, и получить два десятка отказов, в половине случаев при первом взгляде на хромую ногу, и еще в половине – при первых же словах, выдававших заикание, то будешь чувствовать себя обязанным еще не за такое!

Омнибус, хоть и проехал вперед, все-таки затормозил. Его заметили! Фредерик ускорил шаги, налег на трость, но пробежать оставшееся расстояние не смог – сразу стало трудно дышать, сердце заколотилось. Со ступеньки ему приветливо махали, кричали: «Не торопитесь, мсье, мы подождем!» Весь красный от одышки и смущения, он залез в омнибус, бормоча соседям справа и слева: «Благодарю, мсье, благодарю, мадам». Тут же освободилось место на длинной скамье, и он сел, не в состоянии отказаться, стыдясь, будто в первый раз, этой своей отвратительной слабости.   

Ехать было далеко. Постепенно дыхание выровнялось, тиски стыда немного отпустили. Он смотрел по сторонам и успокаивался. Как бы там ни было, а Женева стала для него счастливым пристанищем, хотя доктор Клеммер, его лечащий врач, советовал ему остаться в Базеле или уж, если ему так хочется поселиться во франкоязычном кантоне, ехать в Лозанну. «Женева буквально врезается во Францию, вы будете окружены Францией с трех сторон, во время ваших прогулок вы будете видеть Монблан, близкий, но недоступный, – говорил доктор Клеммер. – Я боюсь, что это может усилить вашу депрессию. Но главное, чтобы вы нашли себе там занятие. Для таких активных натур, как ваша, бездеятельность равна гибели. Я ведь могу с вами говорить без обиняков? Полагаю, что в немецкоязычной Швейцарии, учитывая причины, по которым вы живете без гражданства, вам скорее не станут задавать лишних вопросов... Да и жизнь в Женеве слишком дорогая. Не забывайте, вам придется еще какое-то время быть под постоянным наблюдением врача».

Доктор Клеммер советовал ему поехать на курорт, предлагал списаться с одним санаторием в Интерлакене, где практиковал его университетский товарищ. «Сначала – полное восстановление, а потом уже пытайтесь жить обычной жизнью, но никак не раньше». Фредерик усомнился, что два месяца в Интерлакене или на любом другом горном или озерном курорте избавят его от следов всего того, что с ним произошло. «Нет, голубчик, для этого понадобился бы как минимум год, – засмеялся доктор Клеммер, – но и два месяца – лучше, чем ничего». – «Не вижу причин т-тратить на это деньги, которых у меня, к т-тому же, нет, – отрезал Фредерик. – Я вылечусь г-гораздо быстрее, если б-без промедления начну работать и з-зарабатывать». Он, конечно, лукавил, деньги можно было одолжить у Максимилиана, однако не хотелось делать это без самой крайней нужды. Врач вздохнул и очень похоже изобразил, как будто он умывает руки. «Ах, да, я забыл, вы же реформат. Я тут немного почитал о вашем родном городе и узнал, что во времена гугенотов Ла-Рошель называли «Западной Женевой». Наверное, это для вас кое-что значит, и вам будет легче среди своих. Все лечение я распишу, передадите  своему новому врачу. А для вас у меня рекомендации одинаковые что в Женеве, что в Базеле. Ходите пешком, делайте дыхательную гимнастику, ешьте молочную пищу, любуйтесь красивыми видами, общайтесь с приятными людьми. Не пытайтесь сразу навести порядок в мыслях, позаботьтесь о телесном выздоровлении – и дух излечится сам». «Вы, конечно, м-материалист, доктор?» – «Ну разумеется!» – «А я верю скорее в исцеление т-тела посредством умиротворения д-духа». – «И ваш дух будет умиротворен, только если вы немедленно найдете себе службу? Ну что ж, главное – не переусердствуйте. Умеренность во всем – вот ваш девиз на ближайшую пару лет». Сейчас Фредерик имел все основания думать, что он вышел победителем из спора с доктором Клеммером. Но своему базельскому врачу он за полтора месяца ни разу не написал, не видел для этого оснований.