Проклята луной

17.

Ева моргала, но глаза ослепли. Перед ней расстилалась бескрайняя чернота. Она поводила перед собой руками и не увидела ладоней. Нерешительно двинулась вперед, но не чувствовала ног и не знала, касаются ли они пола. Есть ли он вообще? Она не слышала своего дыхания. Где она и как отсюда выбраться?

Ева бросилась вперед, чтобы обогнать пустоту, но та опережала её.

Кажется, бабушка Марья звала это пограничьем. И сквозь него невозможно прорваться. Так же невозможно, как и выбраться.

И тут впереди забрезжил силуэт. Чуть пухленький, одетый в кремовое платье. Машка! Она приветливо махала. Звала к себе. Шажок, ещё один. Машка совсем рядом.

— Машенька, — шептала Ева, протягивая невидимые руки к сестре. — Машенька, вот и я.

Но Машка вдруг отпрянула, прикрыв ротик ладошкой. И начала качать головой. И расплываться. Нет, Машка, нет! Не уходи…

...А потом появляется Макс. Его лицо прорезается сквозь густую, как гудрон, черноту и взывает к ней.

— Геля, — шепчут его губы, кривясь, — Геля, ответь!

— Максим… — выдавливает она и хочет его обнять, но ни у него, ни у неё нет тел. Только глаза, уши и рты, чтобы видеть, слышать и говорить.

— Где ты?

Его губы искажает мука. Ему больно? Но почему? Ева не хотела причинять ему боль. Он предатель и обманщик, он писал о ней в журнал, но… Только не ему…

— Извини, Макс.

— За что?!

Он в бешенстве или в отчаянии. Не разобрать. Глаза у него не холодные, как у Сергея, а обжигающие. Взгляд его плавит серебро. Она давно простила его. Пускай он хоть миллиард статей напишет, только будет рядом.

— Я делаю тебе боль…

Не хватает сил закончить слово. Открывает рот и замыкает как рыбешка, выброшенная на берег волной. Как хочется спать. Она прикроет глаза на минутку и…

— Геля! — Его голос будит, тормошит.

Отстань, прекрати! Уйди! Сон, такой манящий и сладкий, уже близко. Вон, Машка опять улыбается. На сей раз Ева не упустит её. Нельзя позволить этому замечательному сну растаять.

— Геля! — не унимается Макс.

— Прочь…

Он исчезает и на его место приходит острие ножа, пилящее по живому. Приходят клещи, рвущие куски мяса из свежих ран. Приходят молотки, размалывающие кости в муку. И Ева мечется, ревет, рычит. Её огонь угасает.

— Где ты? — повторяет Макс как заведенный, мелькая в пустоте. Он, как сломанный телевизор, мельтешит и хрипит. Ева не разбирает его речь.

— Дома, — отвечает Ева, сломленная и уставшая до бескрайности.

— Тебя нет дома. Я в твоем доме, и он пуст!

Он кричит что-то ещё, но Ева уже не слышит, погрузившись в ватную тишину.