Проклята луной

15.

Ночь укутала Веретенное покрывалом тьмы. Первые звезды проступили серебристыми точками. Стрекотали цикады. Ева пробиралась от забора к забору, пряталась у деревьев и старалась не наступать на ветки или палую листву. Деревня спала. В окнах не горели огни, не перешептывались загулявшие жители. Запах черемухи дурманил сознание.

Калитка поддалась, стоило её коснуться. Не заперта. Ева аккуратно тронула дверь, и та открылась с легким приветственным скрипом. Темно так, что вытяни ладонь — не разглядишь. Включив на телефоне фонарик, Ева осветила предбанник. Прошлась по узенькой веранде и оказалась на кухне.

Здесь правила смерть. Не нужно видеть, чтобы чувствовать её повсюду. И запах: сладкий, приторный, тошнотворный. Луч фонарика метнулся вниз, к обезображенному телу. Он высветил разрезанное горло и глаза, полные насмешки. Ева отшатнулась. От увиденного содержимое желудка попросилось наружу.

«А мы спрячемся в кусты. Прячься, заинька, и ты».

Словно предостережение. Еве надо убегать, пока серый волк её не поймал. Прячься, глупая! Но куда?

Где искать улики, да и есть ли они тут вообще?

Ева бегло огляделась, метнулась на второй этаж к мертвым воронам. Высветила пол под тушками, но никаких следов или посторонних вещей (по крайней мере, заметных невооруженным глазом) не нашла. Вернулась на кухню. А чего она, собственно, ожидала? Плаката на всю стену с адресом маньяка?

Луч света коснулся полупустой чашки на столе, пачки ментоловых сигарет. В блюдце, служащем пепельницей, лежали окурки. Ева подошла ближе, переступив через мертвое тело. Покопалась в тех. Есть! Окурки отличались. На ментоловых — губная помада. Другие чисты. Вокруг фильтра тонкая серебряная полоска и название марки. Итак, убийца курил «Парламент».

Можно навести на окурки полицейских, но Ева почему-то была уверена: ничего те не сделают. Это только в фильмах у стражей порядка есть всякие заумные приборы, считывающие ДНК и прочее. А в реальности… Нет, пусть они, конечно, лежат, Ева их не заберет. Но свяжет ли полиция их с убийцей, а если да, то вычислит ли по ним ведьмака, способного наводить забытье на обычных людей? Маловероятно.

— Я постараюсь отомстить, — шепнула Ева на прощание мертвому телу и прикрыла за собой дверь.

Родной дом встретил её густой тишиной в полдень следующего дня. Чего-то здесь не хватало, только чего? Ева легла на постель, совершенно измотанная, и вжалась носом в подушку. Терпкий мужской аромат выбил дыхание. Невероятно вкусный, засасывающий запах.

Да почему же она думает о нем?! Не об аромате, а о его владельце… Непривычное Еве чувство, от которого немели пальцы, а сердце трепетало, расползалось по душе. Она никогда ни в кого не влюблялась. Ну, в школе, конечно, мечтала о старшеклассниках, но не более того. С Олегом связалась из корысти — отрывалась за нищенские годы. Сергея Ева полюбила, но иной любовью: вдумчивой, полной благодарности. А так, чтобы мечтательно обнимать подушку, — такое впервые.

Как назло, в дверь постучали, едва она, довольно лыбясь, прикрыла веки.

«Ну его», — Ева перевернулась на другой бок.

Назойливый стук не прекращался. Ева встала, кряхтя и позевывая. На пороге мялась Ирина, занявшая весь проход своей монументальной фигурой.

— Эй, красотка, — пробасила она, — там одежонка прикатила. Пошли мерить! Купим шмотья раз в десятилетку, себя побалуем.

Ева хотела отказаться, но решила, что согласиться легче, чем объяснять, почему ей не нужна новая одежда. Ирина просто так не уйдет. Она считает Еву замкнутой и всеми путями старается вывести её в местный социум. Чей-то день рождения — айда туда. В райцентр приехал артист — живо к нему. И плевать, что у артиста ни голоса, ни харизмы, а на дне рождении к приходу Евы все уже вдрызг пьяны.

Разумеется, в фургоне «Газели» не завалялось ни одной стоящей вещицы. Безразмерного шмотья аляповатой расцветки, которое щербатая продавщица усердно втюхивала деревенским, навалом, а чем-то приличным даже не пахло.

— Берите-берите, меня вспоминать добрым словом будете, — заверяла она Ирину, пытающуюся влезть в ярко-желтую юбку.

 Ирина повздыхала, покрутилась у зеркала, опять повздыхала. Выглядела она, мягко говоря, не очень: резинка-пояс сдавила бока, длина на ладонь ниже колена зрительно укорачивала ноги.

— Съездим в центр и купим одежду там, — успокоила её Ева.

— Тебе легко говорить, — всхлипнула Ирина. — На тебе вон как юбочки сидят замечательно, а мне с моей коровьей талией только в брезент заворачиваться. Да и куда мне их носить. Не на грядки же.

— Нормальная у тебя талия! Ну-ка хватит страдать. Я, может, за такую фигуру, как у тебя, всё бы отдала.

— Правда? — Ирина стерла выступающие слезинки рукавом.

Ева кивнула.

Они брели обратно медленно, никуда не торопясь. Ирина сетовала на жару, которая выжгла ей клубнику. Ева обмахивалась свернутой газетой. Солнце невыносимо пекло макушку, и накатывала зевота.

— Привет! — Из-за поворота вынырнул Макс и пошел по правую руку от Евы. — Как твои дела?