Проклятье колыбели

Размер шрифта: - +

Глава 1

Привычно ночь сменяет тень. Ступаю я в прохладный сад.

Всё тот же мрак, всё та же тень рождают свет в моих глазах.



В нижних помещениях монастыря темно. Перед глазами чернота, но по лёгкому дуновению я чувствую, как передо мной плавно распахиваются двери. Раздаётся хлопок, и полумрак коридора разрывают треугольники света от газовых рожков. На щербатых стенах вырастают две чёткие тени. Мы гулко идём по каменному, покрытому сходящей изморозью настилу. Ничем не скрытые, но по-странному незаметные. Никто не поднимает на нас и мимолетного взгляда.

Облаченная в длинную черную рясу, я следую за игуменом, легко вторя его шагам. Игумен идет медленно, истинно по-монашески. Ступни едва приподымаются, металло-костяные конечности гудят и поскрипывают, испуская в воздух струйки густого жирного запаха. Чего-то среднего между машинным маслом и тюленьей ворванью.

Игумен не похож на монаха. И уж тем более — на настоятеля. Лысый, слегка бугристый череп десятки лет назад покрыли грубые татуировки. В левом ухе тяжелеют пять темных колец. Для своего статуса Азарий выглядит непомерно эксцентрично. Но это ещё полбеды. Когда я увидела его впервые, чуть не задохнулась от удивления. Мне доводилось встречать увечных с суррогатами: механическими конечностями,  литыми лицами и жужжащими органами. Ещё в университете я видела, как медь под действием биочар сливается с кожей, как олово врезается в кости, а латунные трубки заполняются кровью, желчью и куда менее приятными жидкостями. Но игумен в моих глазах затмил всех.

От родной плоти у него лишь голова, правая рука и часть плеча. Остальное — плотный, хаотичный, поражающий воображение симбиоз трубок, шестеренок и плунжеров. В районе шеи, там, где решетчатая пластина переходит в загрубевшую от контакта с металлом кожу, можно разглядеть обнаженные горловые мышцы. Киноварно-красные и всегда напряженные. Дрожащие, словно осознавая собственную беззащитность.

Однако несмотря на внушительный суррогат, в облике Азария ещё можно разглядеть дишуна. По вытянутым, словно антенны, заостренным ушам и темным кляксам  пятен на смуглой зеленоватой коже. Возможно, с возрастом он подрастерял свойственные своей расе гибкость и сноровку, но в его глазах ни капли жалости к себе.

Каждый шаг, каждое движение Азария сопровождается стрекотом. С выводных трубок суррогатов мерно капает масло. Раньше от пыхтения насосов и скрежета приводов у меня сводило зубы. Постепенно я свыклась, а недавно вдруг осознала, что нахожу в этом тихом рокоте утешение.

Подземелье встречает нас солёной сыростью. По стенам, словно змеи, ползут трубы. Серые, покрытые кривыми пятнами ржавчины и холодной влагой они переплетаются и уходят вдаль. Туда, куда в одиночку я идти не рискую. Факелы здесь не ставят — все равно потухнут. Путь освещают угловатые фосфорные камни, подвешенные под потолком в мешочках из батиста.

Я шагаю по мокрым, скользким от покровов мха камням. В мягком зеленоватом свете они походят на жаб. Меня передёргивает. Игумен тщетно пытается обходить гнилые лужи. Его суррогаты не из худшего материала, но лишний раз рисковать не стоит. Все приличные биомеханики давно покинули это место.

В подземелье расположена единственная келья, обитатель которой не покидает её никогда. Погруженный в большую деревянную лохань, он сутки напролет плещется в мутной болотной воде.

— Сол, — приветствует его игумен.

— Мутит, — Сол выныривает из воды и наскоро очищает лицо от хлюпиков — безобидных, но крайне отвратительных паразитов. Его бледные волосы спутаны и напоминают обтрухавшую рыболовную сеть.

Не я одна бесчисленное количество раз говорила ему, что в двух шагах от главных ворот течёт река Баши. Чистая и холодная. Только руку протяни. Но снапирам, похоже, претит понятие гигиены. Я смотрю на Сола и не могу побороть неприязнь. Мясистые щупальца залиты грязью, в чешуе застряли гниющие мотки водорослей. Верхняя —  почти человеческая за исключением внушительного спинного плавника — половина тела скрыта за слоем мелких ракушек. На секунду мне кажется, что я улавливаю в них движение.

С Солом мы знакомы около четырех лун. С того самого дня, когда река вынесла его неподвижное тело из океана. Поначалу никто, и я в том числе, не был в восторге от такого подношения Баши. Но, как ни странно, снапир не доставил монахам никаких проблем. Почти сразу снюхался с кем-то из послушников, и тот согласился таскать ему воду из болота. Учитывая, что путь до топи неблизкий, уговаривать Сол умеет.

Я надеваю лекарскую маску из плотной краги, больше из брезгливости, чем за надобностью, и подхожу к бадье. Кожа Сола светлая, тонкая, почти прозрачная. Стоит чуть приглядеться, и можно вены пересчитать! Белесая снапирья кровь медленно циркулирует по хладному телу, сосуды набухают, вздымаются, а затем вновь теряются под покровом нежного эпителия.

Сол кривит губы, его потряхивает. Как лекарь я испытываю к нему жалость, как человек — отвращение. И бешеное, неудержимое любопытство! Когда мы с братом были детьми, отец рассказывал нам о подводных селениях. Об огромных городах, где улицы скрываются под слоем ила, дома вырезаны из скал, а огонь заменяют крошечные солнечные медузы. Днём снапиры собирают морскую капусту, работают на водяных мельницах, охотятся на крылаток и морских чертей. А с заходом солнца бросают все дела, собираются у рифа и поют. Но услышать их пение не суждено никому.



Marina Underwood

Отредактировано: 11.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться