Проклятье Рябиновой Петли

Седьмая глава

I — Малахия

На ужин не пошёл. Не хотел светиться перед братом и мечеными в нетрезвом виде, хотя мозги у меня соображали как обычно, ну почти. И всё же, когда ребята собрались в столовой, я умылся холодной водой и отправился спать.

Вот только мне не спалось. Долго крутился, натягивая одеяло по подбородок. Иногда замирал, позволяя вращению комнаты догнать меня. В те редкие мгновения перед глазами переставало плыть. В желудке — тяжесть, будто я выпил жидкого цементного раствора, и он застыл у меня внутри, но вскоре, устроившись на боку, я окунулся в поверхностную дремоту с размытыми образами сновидений.

Впрочем, стоило двери в спальню скрипнуть — как пелена дремоты прорвалась, и на меня обрушилась волна такой глубокой тоски и такого искреннего сожаления, что если бы в комнату вошёл маньяк, намереваясь полоснуть меня ножом по горлу, но при этом прося прощения, — я бы простил. Не колеблясь.

Когда всю жизнь проводишь в доме с одними и теми людьми — начинаешь различать кому какие шаги принадлежат. Вот и сейчас по характерному шарканью (уставший Норвак всегда ходил, не отрывая ступни от пола), я узнал брата.

Должно быть второе испытание закончилось. Однако вместо того, чтобы сесть и спросить, как всё прошло, я не двинулся, придавленный к матрасу сожалением, будто горой камней. Спину заливал холодный пот.

Я чувствовал, что Норвак стоит рядом и смотрит на меня. Смотрит так, как смотрел всю жизнь. С тухнувшей, словно промокший фитиль свечи, что снова пытаются зажечь, верой в лучший конец. От этого моё сердце превратилось в перепуганную птицу, но я старался имитировать глубокое сонное дыхание. Помню, когда-то Норвак сказал, что он не верит в чудеса, а колдовская сила для него — бремя.

Никогда в жизни я никого не хотел спасти так, как брата.

— Прости меня, Мэл, — прошептал Норвак так, будто говорил последние слова. И я не выдержал:

— А я ни на что и не обижен, старший брат.

— Засранец, не спишь-таки?

— Не получается. — Я сел и, произнеся заклинание телекинеза, включил светильник. — Как прошло второе испытание?

Норвак сбросил одежду и залез на свою кровать. На плече после недавнего ранения остался тонкий рубец, искажающий татуировку часов со стрелкой, указывающей на полночь.

— Прошло и прошло. Я спать хочу. — Норвак закутался в одеяло и улёгся на бок. — Мне-то не впервой спать мало или не спать вообще, но испытания выматывают. А третье состоится уже завтра в обед.

— Позади уже половина инициации. Так быстро время летит.

— Ага, а ты за это время умудрился закрутить роман с Боригард.

— Она просит называть её Отто, — сдерживая улыбку, поправил я.

— Всё равно. И, ах да, она… хм… — Норвак словно специально жевал слова и не спешил договаривать.

— Что?

— Все разошлись по комнатам, а она одна пошла к озеру. Подумал, ты захочешь знать.

Я откинул одеяло, сел и, обувшись, вышел из комнаты. Вдогонку мне прыснуло смесью ревности с каплей гордости. Бесспорно — у Норвака тоже имеются чувства к Боригард. Но он же не пытался сделать первый шаг. Впрочем, я тоже не пытался. Она сама его сделала. Если можно тот спонтанный поцелуй назвать первым шагом.

В поместье царила ночь со скрипящим откликом старого полового покрытия. Я знал все коридоры наизусть и поэтому без проблем в темноте спустился на первый этаж. Накинув куртку и прихватив с собой ещё одну, вышел на улицу.

Небо текло над головой рекой чернил с круглым отблеском — полной луной. Ветер бесцеремонно пролезал под одежду, заключая тело в холодные объятия. От них кожу царапали мурашки.

Ступая по тропе, устеленной листьями, я постарался наколдовать световую сферу, и это у меня почти получилось. Светила она ровно пару метров, после чего заискрилась и лопнула. Вот теперь я почувствовал угасание силы на себе. Заглохнет ли эмпатия когда-нибудь? Надеюсь. Хотя может она уже заглохла, просто с её помощью я научился читать людей. Запомнил взгляды, улыбки, нахмуренность — всё, что передавало ту или иную эмоцию, чувство.

Почему Боригард пошла на озеро?

Я вышел за ворота, скользнув пальцами по обжигающего-ледяному металлу створки, спустился по пологому склону, поросшему редкими кустарниками, и дошёл до дорожки, вдоль которой по обе стороны рос можжевельник вперемежку со смородиной.

С озера доносился плеск волн и стоны скрипящих деревьев. Шептались камыши. Тихо завывал раненым зверем ветер.

Боригард я заметил издалека. Она сидела на толстой ветке старого дуба, нависшей над водой, а на её груди красным светился медальон, словно сигнальный маяк.

Подойдя к дереву, я промолвил:

— Принёс тебе куртку.

— Тебе Норвак сказал, что я здесь? — Голос Боригард прозвучал резко на фоне умиротворённой мелодии ночи. Она расстроена и волнуется — не нужно быть эмпатом, чтобы понять это.

— Он. — Я ощупал разветвляющийся ствол дерева примерно на уровне моего живота и закинул ногу. А взобравшись полностью, прошёл до Боригард, придерживаясь за ветки, и сел рядом. Накинул ей куртку на плечи.



Диана Винтер

Отредактировано: 22.05.2021

Добавить в библиотеку


Пожаловаться