Прозрение Эль. Межтенье-2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МЕСТЬ ТИНАРА Пролог

Плотные тучи медленно расходились, нехотя пропуская холодную воду лунного света.

— Может, останешься, Тин? — Келли попробовала погладить его непокорно точащий белоснежный вихор.

Для этого ей пришлось встать на цыпочки, получилось неуклюже. Как быстро мальчишка вырос…

— Торк — не злой на самом деле, я поговорю, он не будет…

— Нет, тётя Келли, — Тинар сказал это тихо, но отрубил раз и навсегда.

Она неестественно, навыворот, держала руку, которой только что пыталась потрепать его по макушке, словно он ещё был маленьким мальчиком. У Тинара всё внутри сжималось каждый раз, когда он видел, как Келли, сама уже этого не замечая, баюкает покалеченное в имперских казематах запястье.

Тинар отвернулся, чтобы Келли не прочитала в его глазах неуместное сейчас сострадание. Солончаки, которые казались такими белоснежными и блестящими в детстве, теперь тускло мерцали серо-грязным светом. Может, из-за показавшейся в сумеречных тучах луны, а, может, сам Тинар стал другим и видел теперь всё взрослым зрением. В какой момент мир потерял свою яркость и удивительное очарование? Грум знал, когда это случилось. Но всё, что сейчас ему оставалось, так это до боли сжимать кулаки, стараясь, чтобы Келли не увидела его беспомощную ярость.

На небольшой холмик соляной глыбы вскарабкалась ящерка, и, перехватив взгляд Тинара, застыла крохотным изваянием в наивной надежде, что он примет её за что-нибудь неживое. Эта глупая ящерка могла быть тем самым Снупи из популярной грумовской песенки про безнадёжную любовь к Боти.

…И тут же хвост свой откусив,

Она вдали растаяла,

А Снупи, страстью истомим,

Сжимает хвост оставленный…

«Безнадёжно, как хвост Боти», — так говорили про любое дело, которое не имело будущего. Вся эта жизнь оказалась безнадёжной, как сброшенный хвост Боти.

Тинар Моу сглотнул вставший в горле комок, получилось громко и заметно, и тогда он заговорил быстро, перебивая сам себя:

— Вы знаете, что… Не могу… Теперь до осени, ладно?

Келли посмотрела ему прямо в глаза:

— Обязательно приходи. И если вдруг начнёшь себя плохо чувствовать: немедленно возвращайся. И если что-то узнаешь…

Тинар согласился слишком торопливо:

— Конечно, конечно…

Он чувствовал вину, что ничего нового не может сказать Келли об Эль, а мама брошенной подруги прячет его в копях, когда подходит срок. Тинар научился предугадывать то мгновение, после которого становилось опасно оставаться на поверхности. Как правило, всё начиналось накануне цветения кити, когда ветер менял направление и приносил на Холмы густой медовый запах со стороны степи.

Тинар ненавидел этот пьянящий аромат. Во-первых, потому что вместе с ним приходила болезненная слабость, а во-вторых… Медовый флёр кружил голову, но проникал в самое сердце тягостным напоминанием о ночи, которая навсегда разделила жизнь Тинара Моу на «до» и «после».

— Ты же знаешь, что отец любит тебя? — спросила Келли.

Он кивнул:

— Знаю…

— Возвращаешься в Ляльки? — кажется, она сказала это просто, чтобы не молчать. Тинар и Келли прекрасно понимали тишину, висящую между ними. В этом безмолвие застыло столько смыслов, что время от времени возникала необходимость разбавлять их словами. Иначе становилось сложно дышать: настолько густым было молчание.

— Да… Только мне ещё нужно заглянуть в… Одно место.

Она сделала вид, что не услышала про «одно место».

— Как там Надея? — Келли переживала за булю, хотя никогда в жизни наяву не видела, а знала только по его рассказам.

— Всё так же, — ответил Тинар. — Инка хорошо заботится о ней.

— В положении Надеи стабильность — это уже прекрасно, — кивнула мама Эль. — И хорошо, что ты нашёл надёжную помощницу, и можешь с лёгким сердцем оставить булю, если тебе нужно уйти.

Инку грум нашёл на одном из соседних хуторов, когда разносил заказы — последние Ляльки-Одолень, оставшиеся с тех времён, когда буля Надея ещё могла работать. Вернувшись, он привёл с собой невысокую коренастую девчонку с тугими, торчащими в разные стороны косами. В причёску соседской средней дочки были вплетены незамысловатые дешёвые ленточки, и это смотрелось несколько нелепо на фоне её слишком вытесанного, слишком грубого даже для мальчика лица. Но Инка сразу, не говоря ни слова, схватила чугунок с остатками вчерашней каши, кинула его на жаровню и помчалась во двор к подготовленной Тинаром поленнице.

Несмотря на её обычно свирепый вид, Тин знал, насколько девочка рада, что наконец-то остаётся пусть в чужом жилище и временно, но хозяйкой. В маленьком домике её родителей их было то ли десять, то ли двенадцать сестёр. Так что Инка не могла не быть благодарной груму. Хотя никогда не показывала этого.



Евгения Райнеш

Отредактировано: 31.08.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться