Пшеница и мед

06. Лирическое отступление #2. Сенсей

– Я первая! Сегодня я на переднем!

Ее голос сквозь время, юный и неожиданно звонкий, топот быстрых шагов и учащенное после бега дыхание. Картинка нечеткая, только размытые силуэты, зрение минус десять. Хлопает дверца машины, девочка проворно забирается на переднее сидение, все еще не успела отдышаться после гонки на опережение за право сидеть рядом с водителем. Мальчик стоит в отдалении, скрестил руки на груди и голову держит гордо, виду не подает, что уязвлен – девчонка победила снова.

– Сенсей!

Ее голос – такой далекий, он все тише и тише, и остается от него вскоре – лишь эхо, стремительно тающий отзвук.

– Эта девчонка – она дракон. И она тебе еще покажет, зря ты ввязался в это дело, МихМих.

– Не сомневаюсь…

Кто сказал тогда эти слова, он не помнил. Их в разных вариациях повторяли в то время все из его окружения – кто с укором, а кто с восхищением, но все неизменно – выражали недоумение его решением, принятым единолично и твердо. Поступок его вызвал тогда если не ураган, то волнение в течении привычной жизни уж точно. До общественного резонанса событие не дотягивало, но школу оно тогда всколыхнуло знатно. Решение категорическое и окончательное – девочка остается с ним. Нездоровое воображение злопыхателей и просто тех, кто по каким-либо причинам его недолюбливал, наделяло относительно обычное по своей сути событие подробностями весьма недвусмысленными. Разыгравшаяся на почве эротических помыслов фантазия позволяла углядеть в том что-то аморальное и раскрыть тайные мотивы учителя, безусловно далекие от целомудренных. Но ничего подобного у МихМиха и в помине не было. Лори была священна и неприкосновенна в том смысле, которым злые зыки наполняли их отношения. Школьный учитель и юная девочка, одно лишь это наделало тогда шуму. Связь духовная и только.

Лори. Девочка с душой дракона. Он никогда в ней не сомневался. Он искал ее очень давно и встретил – случайно, конечно же, как всегда и бывает, и там, где и не думал отыскать ничего подобного. И он готов был сделать все возможное и от него зависящее, чтобы ее не потерять.

Сенсей стряхнул с себя морок воспоминаний, сгустившийся вокруг него непроглядным туманом. Морок рассеялся, остался только дым – закурил снова, не стоило и пытаться бросить, после такого стажа-то. Две недели продержался, и сорвался в начале третьей.

Лори. Бесконечно печальная девочка с нежным голосом и хрупкими руками. Эмоции, кажется порой – начисто атрофированы.

Давно, много лет назад, в лето их встречи, звали ее Лора. Всего-то одна буква, казалось бы – какое она имеет значение? Но все же разница между ними, двумя девочками с такими похожими именами, была огромной, пропастью – таков был смысл одной-единственной буквы в их окончаниях. Лора и Лори – та, кем она была тогда, и та, кем она стала впоследствии.

Голос ее в то лето был – тот же, что и теперь, тихий и вкрадчивый, по обыкновению свойственный глубоко несчастным людям. Думалось тогда, да так и оказалось на самом деле – сказать что-либо на повышенных тонах стоило ей неимоверных усилий. Приходилось всякий раз прислушиваться к ее прошелестевшим словам, лишенных ярких интонаций. Голос ее и сейчас такой же потусторонний, вещь неизменная. Но сама она – больше не Лора.

Босиком, в укороченных по щиколотку штанах и не по размеру большом пиджаке с отложным воротником, явно мальчишеском, она была тогда живым воплощением двадцатых годов века прошлого с их беспризорниками и бродяжничеством. Тонкая девочка с до прозрачности бледной кожей и пшеничными волосами, длинными и неожиданно ухоженными, несмотря на весь остальной беспризорный ее облик. Светлые глаза ее казались неестественно огромными на худом лице, в них отражалось небо, чистое и невозможно яркое в то лето. И что еще было более удивительным, чего нельзя было не заметить – держалась она с аристократической гордостью, даже слегка надменно, все движения ее были пронизаны изяществом, так же, как и волосы – золотисто-медовыми переливами в матовой пшеничной ниве. Свой пиджак она именовала исключительно клифтом, уверенно поддерживая, впрочем, хулиганский образ двадцатых.

Лицо ее, апатичное и острое, и отстраненно-мягкий голос, полный безмятежного спокойствия, печальный и далекий. Голос ее, как выяснилось после, оставался прежним вне зависимости от обстоятельств – и когда все было хорошо, и когда случались несчастья. Весь облик ее, будто со средневековых портретов, несмотря на современную одежду и образ двадцатых – она нездешняя, не из этого времени и века, она девушка времен Ренессанса. Ее эмоциональное состояние невозможно понять тому, кто не знаком с ней близко. Для окружающего мира – безжизненная бледная маска, эмоции ее безмолвны и вместе с тем оглушительны для того, кто способен их распознать. Очень часто – рассеянный блуждающий взгляд. Внутри – буря, сжигающее дотла пламя, но лицо ее печально и серьезно. Портрет эпохи Возрождения, живая картина времен средневековья.

– Когда она ушла, то даже записки не оставила. Только томик стихов Евтушенко, заложенный на «Памяти». Вот и понимай, как знаешь.

– Может, просто книгу ту забрать забыла? Читала на тот момент, и заложила там, где остановилась. А потом и забыла про нее вовсе. Всякое ведь бывает.

– Да нет, Руслан – она специально это сделала. Для меня это было послание, прощальное письмо в стихах. Ты ведь знаешь это стихотворение?

– Надо перечитать, так не вспомню.

– Не надо. То было письмо для меня, и только. А тебе, я думаю, в это углубляться не стоит.

Рене пожал плечами и ничего на это не ответил. Сенсей раздавил в пепельнице сигарету, выкуренную до самого фильтра, и достал из пачки новую.

– Что там, кстати, за история у вас с сапогом? – перевел он разговор в более жизнерадостное русло. – Ты так и не рассказал в прошлый раз.