Птицы

Птицы

            Сразу за нашим кварталом пустыри. И лес. Рядом - если идти прямо, всего-то десять минут. Если уж будет охота выворачивать ноги на кучах строительного мусора, которые должны были вывезти, но вместо этого просто разровняли трактором, неровным слоем раскатав. Под снегом не видно, но там не только осколки кирпичей и куски бетона, но и арматуры много. На этом грязном поле даже трава не может вырасти, настолько все перерыто. И он - граница, после которой ничего нет. Конец города.
            Лес так же грязен и особенно жалок от этого. Не победа над всем и вся пробивающейся сквозь асфальт травинки. "Лучше бы ты сдох и не мучился", - думается, глядя на эти искореженные деревья вблизи. Даже самые отчаянные любители шашлыков и собачники туда не хотят. Впрочем, издали лес как лес. А большего и не надо, чтобы "экологически чистая атмосфера" была соблюдена, и реклама жилья натягивала на: "почти не соврали".
            Издалека и при определённом освещении даже красиво. Как сейчас, например. Выбеленное поле и красноватого, почти каштанового цвета стволы, припорошенные снегом ветви. Деревья как махровое одеяло, накрывшее землю до самого горизонта. Растянутый неловко мазок облака на фоне заходящего солнца подсвечен алым снизу и фиолетовым сверху от загустевшей к вечеру синевы неба. Воздух кажется особенно прозрачным. Жаль, совсем безвкусный. Как это поле, он безнадёжно убит и стерилен.
            - Что с телефоном?
            - Разрядился.
            Филин, в своем блестящем лаково чёрном пуховике, засунув руки в карманы, встал рядом. Дыхание на морозе окутывало круглую голову. Я слышал, как он идёт, но не стал оборачиваться. И устроился я так удобно, не хотелось шевелиться.
            - Спустишься? Погрейся, я подежурю.
            - Нет. До восьми посижу.
            - Тогда возьми мой.
            Не отрывая глаз от леса, он протянул мне свой телефон.
            - Не нужно. Все же знают, где я.
            - Журавлик волнуется. И Воробушки.
            - Ты тоже?
            - А то! - От усмешки пара стало больше, показалось, он пыхнул огнем. - Видишь, прилетел!
            Я тоже засмеялся. Филин не умеет волноваться. Если что-то случается, он сначала думает, будто засыпает, отключаясь. Не долго, всего минуту, много две, но зато потом сразу за дело принимается.
            - А! Вот!
            Он извлек из другого кармана лампочку и, покрутив передо мной, чтобы я оценил, бросил её в ящик. Он стоит за вентиляционной тумбой, так, чтобы от входа не заметили. Внутри него, уже больше, чем наполовину, заполняя, такие же лампочки.
            - И когда ей надоест? - Привычно, скорее, чем по-настоящему сетует Филин.
            Лампочки выкручиваем специально. Чтобы тамбур перед дверью, ведущей на крышу, был в темноте. Тот, кто как мы, не знает дороги - обязательно зашумит, наткнувшись на хлам, который мы туда натаскали. Это тоже что-то вроде сигнализации. Но вот бабулька с семнадцатого этажа принципиально борется с управляющей компанией, заставляя вновь и вновь устанавливать пропадающие лампочки. Хотя, жила она на четыре этажа ниже крыши.
            - Может, гирлянду сделаем?
            - И ей на этаж повесим?
            Предоставлять лицо активистки было приятно, и мы хорошо похихикали над этим.
            - Пойду я.
            Филин ушел, не дожидаясь моего ответа. Лес накрыло сизой тенью восемнадцатого дома, за который закатывалось солнце. Небо перемешивалось. Часть ночная наползала неотвратимо на дневную, делая первые проколы звёздами. В ответ на из последних сил полыхавший свет, чистый, но уже не такой нестерпимо яркий.
            - Что с телефоном?
            Я хмыкнул, позабавившись тому, как слово в слово Цапля повторила Филина.
            - А то ты не знаешь?
            - Знаю, конечно.
            Она уселась рядом, изогнув спину дугой, засунув руки в карманы, будто утопив их в живот. Ноги вытянула вперед. Какие они у неё худые всё-таки, удивился я привычно. Голени из сапожек торчат, как карандашики. И все они у неё такие длинные, как палочки ровные.
            - Держи, - из кармана появляется серебристая коробочка.
            - Изи! Откуда?
            - Папа новый себе купил. Мне этот отдал.
            Павербанк - это вещь! Я принял ещё согретую её теплом коробочку.
            - Спасибо.
            - Отпишись поскорей, а то…
            - Знаю! Журавлик, Воробушки, - невнятно ответил сквозь перчатку во рту, я неуклюже возился окоченевшими пальцами с подключением телефона.
            - Ну, я пошла, - оторвавшись от созерцания почерневшего уже леса, она бросила взгляд на меня. Всегда так - лицо в сторону отвернет и из под ресниц косится, будто проверяет что-то. Ох уж эта её манерность!
            Пока телефон подзарядился, пока вышел в чат, совсем стемнело. В "Гнезде" ругались на меня, а больше ничего интересного. Дежурство распределяли.
            Совсем стемнело. Стало немного скучно и от этого холоднее. Решил пройтись. Через каждые три шага останавливался, смотрел на окна. Кое-где уже елочки мигали. Дошёл до края и двинулся таким же темпом назад. Немного согрелся.
            Уже почти дошёл до тумбы, возле которой коробка с лампочками стояла, когда услышал, как хлопнула дверь. Внутри екнуло. Шаги. Торопливые и будто подвывает кто-то на ходу. Кинулся вперёд, но не успел, мимо тень метнулась к краю крыши.
            На бегу нажимал в кармане на экран телефона, надеясь, что попал в кнопку отправки. Лишь бы любую абракадабру отослать, в стае поймут!
            На фоне неба чёрный силуэт. Только в сравнении видишь, что небо на самом деле чернильное, синее. А этот чёрный контур, будто провал в пыльную темноту. Девочка, кажется. Всхлипнула, глядя с края вниз.
            - Не слушай её. Она все врёт, - не громко сказал, чтобы от испуга не дернулась.
            Она и дернулась, точнее, подпрыгнула на месте, извернувшись назад ко мне. Странно так, будто резиновая - верхней половиной тела.
            - Ты кто?!
            - Не слушай её. Я знаю! Я сам там стоял.
            Попробовал чуть ближе подойти, но она в ответ только взвизгнула:
            - Ничего ты не знаешь!
            И прыгнула.
            Я бросился вперёд ещё раньше и успел вцепиться в ускользающую между пальцами ткань. Это в прыжке ещё, а потом шмякнулся на живот. Аж дух выбило. Но самое страшное, что она была сейчас за краем, и меня поволокло за ней. Кроме бортика в "полкирпича" ничего впереди больше не было. Почувствовав его, я изогнут спину, чтобы упереться сильнее, и ногами, до боли пальцы вжимал в носки ботинок, чтобы затормозить. Про руки, чуть не вывихнутые из суставов, не думал, чуя, как все же остановился. И как дышит в лицо ледяной ветер, поднимаясь вверх по стене. И как плоской становится твердь земная, и как она, раскачиваясь, словно неустойчивая качель, пытается стряхнуть меня. То вверх, то вниз, до тошноты укачивая! Чтобы уронить туда, вперёд, в чёрный лес. Где жадные рты распахнулись уже в ожидании.
            - Кречет! Ты где?!
            - Здесь! - прохрипел натужно, но Филин меня услышал.
            Ослепил фонарик на мгновение. Пахнуло холодом, а потом жаром. Я закрыл глаза, не в силах расцепить пальцы, вцепившиеся в непомерный груз, скребущий пятками по стене, пока Филин ее тянул. Наверное, так и придётся ломать, как веточки. И выращивать новые. Чтобы Кречет не упустил добычу из когтей.
            - Аыу! Аыу! - скулила зареванная девчонка, которую Филин держал за плечи.
            Она полулежала на нем, привалившись плечом. Ноги и руки, как у сломанной куклы, нелепо раскиданы.
            - Не бойся! Не бойся, - гудел Филин. - Больше она тебя не позовёт. Ты теперь тоже птица.
            Когда и как я пальцы разжал, не знаю. Лежал, пялясь вверх. Отброшенный фонарик светил в стену. Рассеянный свет едва что-то видеть давал.
            - Откуда, - через судорожный вздох выговорила девочка. - Откуда?
            - Я тоже птица. И он. Мы все тут были. Она всех нас звала. И мы прыгали.
            - Правда?!
            - Ага.
            - А кто…
            Я сел, руками больно двигать было. И плечи болели.
            - Мы не знаем, - ответил за Филина.
            - Тебе сколько лет?
            - Тринадцать, - после паузы, будто не сразу поняла, о чем её спрашивают.
            - И мне. И ему. Ты недавно переехала?
            - Да.
            - Не бойся, больше ничего не будет. Ты теперь в стае.
            - А разве в стае бывает двое?
            - Почему двое? Нас восемь уже. За полгода.



Евгения Ломанова

Отредактировано: 24.03.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться