Путями птиц

Кто остановится - будут звать Николаем

Расставальс

Ни ножом по руке, ни ногой на межу.
- Всё в порядке?
- Окей!
- Уходи!
- Ухожу.
Под шуршанье грошей сентябриной казны.
- До свиданья?
- Прощай!
- Навсегда?
- До весны...
Расставальс вечеров, поцелуи с утра.
- Не болей!
- Будь здоров.
- Нам пора?
- Мне пора.
Кувырком с чердака, по-пластунски в нору.
- Не скучай!
- Ну, пока.
- Ты уйдёшь, я умру?
- Будешь жить, вспоминая наш Самбатион,
Белой яблоней, птицей, доской на мосту.
Слёзы канут в потоке, расступится он.
...Я зерном обернусь и в тебе прорасту.

Поздно

Она приключилась с тобой.
Где-то в баре, лохматая, в стельку.
Жадный рот, горький пот, взгляд навылет и вот
Собирая в родную рубашку чужую истерику,
Воровски зарываясь лицом в эти тёплые волосы, понимаешь - попал.
Она плачет в такси. Лямка лифчика режет плечо.
Ты сжимаешь ключи - обогреть, подлечить... боже, губы твои горячи,
А ладони как лёд... Она смотрит навлёт.
Её нет в этом теле почти три недели, в дальнем Дели она поёт
Ни на йоту не делаясь ближе. Кожу лижет
Электрический свет. Отбой.
Эта дура приключилась с тобой.
Можешь выбросить в Мойку мобильник, сменить пароли,
Дать по рылу своей социальной роли.
Уехать в Гоа, забить на кризис и зимь
Купить себе десять Зин и бензин с резиной,
Сбежать обратно, затеять инцест с кузиной,
Достать из кармана шарик, убедиться, что он голубой.
Не поможет - она уже приключилась с тобой. 
Канет год - ты забудешь, как её даже звали, 
Как вы любили друг друга на трубах в грязном подвале,
Как орали и утирали снежинки с курток.
Как она носочком вминала в асфальт окурок,
Как уснула пьяной, тяжело, невпопад дыша.
Как ты понял - у тебя и у неё есть душа...
Ты сжимаешь ключи. Из скважин на тебя заскрипел замок.
Ты был важен и напомажен и по правде уже не мог
Одиночку оторву дуру волочить, как палач Жанетт,
Безупречить бичом натуру, слышать звон золотых монет,
Видеть - вот она в интернете, белой ручкой сжимает чат.
Ей молчат - и тебе молчат. Она поёт себе в Дели. 
Её здесь нет.
Видишь - баре в стерильном баре пьют коктейли, читают "Дэйли"
Их подруги готовят луки, сладкогубы и белоруки,
Они знают свои законы, чтят журналы и ини-яни.
Что ты смотришь, как на иконы, в очи этой нездешней пьяни?!
Убирайся и хвост трубой, будет лучше, майн либер бой...
Поздно.
Она приключилась с тобой.
Лунным вечером генваря. Тварь. Любимая. Зря.

* * *

Вот один и одна — не един ли хрен,
Если в сумме два сапога,
Если грех — то плен, если влет — то лень,
Вышел в поле — и там пурга.

В городах дают по звезде на лоб,
Хорошо не фонарь под глаз.
Краше — только в гроб. Каждый пятый — жлоб,
Каждый сотый горит на раз.

Был один, как гвоздь, да у двери гость.
Скинул крест — хоть штаны надень!
Из постели в пост, по пути погост,
А в руках — по синице в день.

Посмотри вокруг — где твой дом, дружок —
Впору год посчитать за шаг.
Кто упал в прыжок, кто звезду зажег,
Кто без боя сложил очаг.

Вот принцесса спит, только в сказке ложь —
По душе подошла тюрьма.
Поцелуй — не грош, не любил — не трожь,
А полюбишь — придет сама.

Одному не в лад и вдвоем невмочь.
Будет все, но не как хотел —
Вместо утра — ночь, вместо сына — дочь,
Дальше — вилами по воде…

* * *
Татарское войско заемных снегов
Отступит к рассвету в Сибирь. 
Под грохот оваций, под свист батогов, 
Под карканье птицы снегирь, 
Весна подведет орудийный расчет
И выстрелит в наше окно. 
И ты улыбнешься и скажешь «Еще»,
А я промолчу все равно. 

День кончился ночью. Фартовый февраль
Продулся в очко на Сенной.
Бес продал Россию маркизу де Сталь,
Смеясь над нелепой страной.
Мой ангел-хранитель твоих сигарет
Ушел в гастроном за травой,
Крылом прикрывая подбитый портрет
И нимб над седой головой. 

Кто строит земной мандариновый рай, 
Кто тянет впотьмах канитель? 
Последний автобус уплыл в Мандалай, 
Последний журавль улетел… 
А я остаюсь королевой ресниц, 
Твоей колыбелью, малыш. 
И капает, капает, капает вниз 
Сусальное золото с крыш. 

Хроника

Шрамы от старой любви воспаляются осенью, реже весной.
Бродишь себе по проспектам, рулишь по объездной,
Шаришь по вывескам и афишам, пахнет картошкой фри
Это свобода поры и времени, теплая грусть внутри…

Трижды предам тебя, полька-бабочка, прежде чем полночь бомм.
Лбом по асфальту, нисколько барышня, только коньяк и бром,
Только стрелять по бульварам истово – доброе слово дай.
Осень карминова и монистова, в каждом саду Клондайк.
Хором студентки играют в яблоки… помнишь ли, Барбара?
Катамараны, утята, ялики, розы в руках, жара.
Помнишь ли – в этом кафе под зонтиком звонко упал бокал.
Мы насмехались над лунным ломтиком, тесно сведя бока.
Не улыбалось - хотелось доброго, честного, говорю!
Минус-парковка выходит дорого, город в руках ворюг.
Платишь за право следить за стеклами в приступе ностальжи –
Вот и картинки выходят блеклыми, полными левой лжи.
Скучная плоскость мобилографии, точка, тире, абзац.
Кризы, эпиграфы, эпитафии – и каблучками – клац!
И Барбара превратится в Вареньку, будет лепить пирог,
Крепко резинку пришьет на варежку и подметет порог…
Шрамы от старой любви не лечатся – прячутся в телесах.
Снег обезболивает час от чАсу, хочется петь, плясать, 
Броситься… не бросается.
Варя? Спешу домой!
Осень-лиса кусается, осень-такси катается, осень-пчела касается крыльями губ – не-мой…

Шрамики на запястье нынче опять зудят.