Рай начинается вчера

- 49 - Кризис жанра

Кризис жанра

 

Когда я очнулся, уже светало. Неяркий свет раннего утра, проникая сквозь шторы, наполнял комнату приятным полумраком. Под иконой, отбрасывая слабые блики, горела лампадка, а возле моего изголовья, колеблясь язычком пламени, стояла зажженная свеча. Пахло воском, ладаном и маслом. К этим запахам примешивался непонятный, но знакомый мне еще один запах. Я лежал без брюк и рубашки, укрытый лишь простыней. О том, почему я был раздет и так лежал, у меня не было ни сил, ни желания думать. Я просто спокойно лежал, равнодушно смотря перед собою на слабо освещенную икону, которая уже не будила во мне никаких эмоций.

— Сколько сейчас времени? — когда тетя Паша заглянула в комнату, слабым голосом спросил я ее.

— Время! — всхлипнула она, встревожено посмотрев на меня. — Три дни, словно покойник, лежмя лежишь! Три дни!

— Как три дня?!! — встрепенулся я, силясь привстать.

— Лежи! Лежи! — подошла она к кровати. — Господи!!! Воля твоя свята! Ох и напужал ты мине, сынок! Ох и напужал!

Тетя Паша вновь всхлипнула и, намочив полотенце водой из стоявшего возле кровати бутыля, перевязанного красной тряпицей, осторожно приложила мне его на лоб.

— Три дни... Три дни у такой горячци!... Ни приведи, Господи!

— Илья Андреевич приезжал? — тихо спросил я, вспомнив исходивший от жидкости запах, в стоящем у изголовья стакане.

— И Андреич твой приижал,.. и батюшку привозили! — перекрестилась тетя Паша и, тяжело вздохнув, спросила: — А Андреич-то твой неужто и взаправду прохфесор!

— Военный хирург... — устало ответил я, виновато коснувшись ее руки. — Прости меня, тетя Паша... Прости!

— Да шо ты, сынок! — поправила она подо мной подушку. — Тута ты нипричем! То бес в тибе творил усе! — и, посмотрев на икону, перекрестилась.

— Ен усе, акаяннай! Как де слабина у человека, ен сразу тута как тута! А Андреич-то твой — мужшина хорошай, понятнивый! — снова вздохнула тетя Паша, и протянула мне стакан с пахучей жидкостью: — На-ка лучшей выпий ликарства. Я ево на святой воде развела!

— А попа зачем приводили? — выпив приятную на вкус жидкость, протянул я пустой стакан тете Паше.

— Не попа, а батюшку Игнатия! — осуждающе посмотрела она на меня. — Батюшка Игнатий — от самово Господа батюшка! Ен и людей лечит! И за так!!! Вот батюшка Игнатий и из тибя беса-то и гнал! Ох, и жути-то натерпелися! Ох, и натерпелися! — снова посмотрев на икону, перекрестилась она. — Не приведи, Господь! И де энто он у тибя-то улез?!! Хотя ен свою тропку-дорожку к кожному найтить-то можит!

— Какой бес, тетя Паша? — недоверчиво спросил я.

— Такой! — вновь осенила она себя крестом. — С рагами и хвостом! И как ен тибя-то выворачивал из нутрев-то! Как выворачивал! Да как кричал, ирад! Душа стыла уся, как кричал! Не приведи, Господи, ищо услыхать! Но батюшка Игнатий не спужался! Дай, Боже, ему здоровия! Вот как оклемаишьси, съездить надо будет до ниво. Покаятися да причаститься надоть тибе, сынок! — посмотрев на меня, снова вздохнула она. — Причастие большую силу имеет! Сильную силу, сынок!

Я внимательно посмотрел на нее и, снова коснувшись ее руки, тихо спросил:

— Где?!!

Я увидел, как она что-то хотела мне сказать, но промолчав, вышла из комнаты. Вернувшись, тетя Паша, отводя свой взгляд, положила мне на кровать сверток и просящим тоном произнесла:

— Сынок, Христом Богом прошу! Выкинь утую заразу! Выкинь! Ни даст она тибе добра, сынок! Прошу выкинь! — и с надеждой посмотрела на меня: — А то давай я выкину!

Посмотрев в ее печальные, полные горечи глаза, я, не удержавшись, выдохнул:

— Выкину, мама! Я сам выкину!

Опустившись перед моей кроватью на колени, она, прижавшись ко мне, вдруг заплакала:

— Сынок ты мой! Напужал-то ты как мине! Да рази так можна?!! Грех-то какой едва не узял на сибя! Грех-то какой! Да и шо люди-то скажут! Мол, довила тибя до греха! Грех-то какой!

Я, не зная, что ответить тете Паше, лишь с нежностью молча гладил ее худенькие, подрагивающие от рыданий, плечи, чувствуя, как ее слезы, падая мне на шею и нежно щекоча кожу, скатываются по ней вниз. И вдруг я вспомнил маму, вспомнил Нину, вспомнил несуразную жизнь свою и от безысходности тихо заплакал.

Пистолет я выбросил, когда ехал к Варраве. По дороге, свернув к реке, я долго стоял на берегу и, словно прощаясь, нежно поглаживал корпус пистолета, все не решаясь бросить его в холодные темные воды. Но не в силах больше оттягивать я, наконец, решившись, взял пистолет за ствол и, отведя назад поднятую руку, словно намереваясь перерубить невидимые путы, связывающие меня с прошлым, бросил его в реку. Вращаясь в воздухе, как бумеранг, пистолет, пролетев над рекой, с тяжелым всплеском упал в воду, подняв фонтан брызг. Коробка с патронами полетела за ним следом. В воздухе она раскрылась, и высыпавшиеся из нее патроны, вспенив небольшими фонтанчиками воду, утонули вслед за пистолетом. А наклонившаяся набок коробка, мелко подпрыгивая на темных волнах реки, одиноко поплыла, как брошенный командой кораблик. Еще немного понаблюдав за ней, я, повернувшись, быстро пошел к автомобилю. На душе у меня не стало легче. Напротив, в моей душе родилось неприятное чувство, словно я утопил безгранично преданное мне живое существо. Да, видно, путы, связывающие нас с прошлым, одним движением и порывом нельзя разрубить никому и никогда! Усевшись в машину, я еще раз с сожалением посмотрел на пустынные воды реки и, не сдержавшись, выругался: «Давай, езжай уже, Герасим хренов!!!»



Геннадий Пустобаев

Отредактировано: 16.10.2021

Добавить в библиотеку


Пожаловаться