Рай начинается вчера

- 1 - Пробуждение

Пробуждение

 

Слабый едва уловимый звук, напоминающий попискивание птенца, постепенно трансформируясь, превращался в звук, напоминающий капающую из крана воду. Это монотонно-размеренное «…ка-а-а-п...ка-а-а-п...ка-а-а-п», пробиваясь через кокон моего застывшего сознания и вызывая во мне раздражение, медленно включало мои физические ощущения.

Первым ощущением, возникшим во мне, было ощущение того, что я жив. Пришедшая следом за этим ощущением мысль, что я жив, была настолько будничной, что в первое мгновение не принесла мне никакой радости. Я просто знал, что я жив, и, словно обессиливший пловец, доплывший до желанного берега, лежал, слушая попискивание некого работающего прибора.

Через некоторое время я кожей лица почувствовал стоявший в помещении воздух, а неподвижно лежащая рука ощутила накрахмаленную ткань простыни.

«Где я?» — спокойно потекла во мне равнодушная мысль.

По запаху, который я уловил, я понял, что я в больнице, а по царившей тишине понял, что это не день, а ночь. Ночь. Во мне тоже стояла ночь. Черная непроглядная ночь. И чтобы прогнать эту нестерпимую темноту и увидеть хоть малейший проблеск света, мне очень захотелось открыть глаза. Возникшее во мне желание было очень сильным, но веки мои были настолько тяжелыми, что мне их было лень открывать. А может, вовсе это была и не лень, а зарождающийся в моем подсознании страх того, что, когда я их открою, то не смогу видеть. Страх того, что я ослеп, даже в таком моем равнодушном состоянии, сильно пугая меня, порождал во мне тревожные мысли: «Не видеть... Не видеть?!! Нет,... я не хочу этого! Я хочу видеть! Я очень хочу видеть!!! Я знаю, что я могу видеть! Могу!!! Не может быть того, чтобы я не мог видеть!» Появляющаяся во мне страстная уверенность в том, что я могу видеть, прогоняла мою неуверенность в том, что я ослеп. И я, словно атлет, с надрывом всех своих сил поднимающий штангу, очень медленно открыл глаза.

В первое мгновение я ничего не увидел, так как стоявший во мне мрак не давал моему взору сразу пробиться через его густую пелену. Но это уже не пугало меня. Еще до того, как я увидел первый лучик света, подсознательно я уже понял, что не ослеп!

Эта мысль, прогоняя мой внутренний страх, наполнила меня таким огромным чувством счастья, что мне, как шаловливому ребенку, поднятому своим отцом вверх, под самое небо, захотелось радостно рассмеяться. Но, поняв, что и жив и могу видеть, я больше не почувствовал никаких других эмоций. Мне было еще трудно сосредоточиться, так как сознание мое все еще пребывало в некоем частичном вакууме.

И шум дождя, и огни фар, и предсмертные хрипы, и выстрелы, и снова хрипы, и снова выстрелы, и боль, и мгла — все осталось за некой невидимой чертой. Чертой, куда меня, изолируя от ненужной душевной боли, мой мозг еще не допускал. У организма были, видно, другие задачи, главной из которых была одна: выжить и только выжить.

Ни о чем не думая, первое время я просто лежал, смотря в пустоту, и, когда мой взгляд постепенно сфокусировался, стоящий в помещении полумрак показался мне необычайно ярким. Мне показалось, что я вижу даже частички воздуха!

«Выживу... Теперь я выживу!» — словно прорываясь через невидимую черту своего небытия, с возрастающей уверенностью спокойно подумал я, поведя глазами.

И вдруг я поймал себя на новой мысли о том, какое это, оказывается, счастье — взять и вот так просто повести своим взглядом. Раньше я никогда не думал об этом. Никогда! Раньше я о многом, оказывается, не думал! Оказывается, видеть, слышать, ощущать и осязать — это огромное счастье! Оказывается, что двигаться, смеяться и даже плакать — это тоже огромное счастье! Оказывается, что в сравнении с этим счастьем вся моя прежняя жизнь с ее меркантильной мутью — просто ничто. Оказывается, что из всего этого малого, на что я не обращал особого внимания, да, наверное, и не хотел обращать, и складывается простое человеческое счастье, как из мелких кусочков смальты создается прекрасная флорентийская мозаика.

«Чудес не бывает... Бывают чудеса! Бывают! — вновь с радостью подумал я. — Да разве это не чудо, что я жив?!! Черт возьми, я жив!!!»

И как бы в подтверждение моих мыслей я почувствовал чье-то осторожное, напоминающее дуновение ветерка, движение и увидел склоняющуюся надо мной тетю Пашу. В ее высохших от тоски глазах на похудевшем от горя лице настороженное и недоверчивое выражение стало быстро сменяться на удивленное и радостное. Словно боясь спугнуть увиденное ею чудо, она отпрянула в сторону, и я услышал ее тихий взволнованный шепот:

— Валюша, дитятко, прокинься! Саша очнулся! Слышь, Валюшенька!

— ...А?!! — раздался чей-то сонный голос.

— Валюша, уставай! Саша очнулся!

Прошелестел накрахмаленный шорох, и я увидел склонившееся над собой миловидное девичье лицо с примятой ото сна щекой. Торопливо подправив под белую косынку выбившуюся светлую прядь волос, она, мельком взглянув на монотонно попискивающий прибор, быстро вышла из палаты. Не успели ее шаги стихнуть за дверью, как я снова увидел Тетю Пашу.

 «Слава тибе, Господи! — тихо прошептала она, перекрестившись. — Слава тибе, Господи! Слава тибе, Присвята Богородица, услыхала ты мине, грешную!!!»

И сорвавшаяся из повлажневших глаз тети Паши слеза, упав мне на самый кончик скулы, нежно щекоча кожу, скатилась по ней на шею, как когда-то, давным-давно, когда еще была жива моя мама.



Геннадий Пустобаев

Отредактировано: 23.10.2021

Добавить в библиотеку


Пожаловаться