Расколотое небо

13

Пока Ира заваривала чай, бормоча что-то над пузатым чайником и отмеряя специальной ложечкой очередную порцию «сена»,  Лора пыталась вспомнить, с чего ее так затянули воспоминания? Уже давно она так кропотливо не разбирала свою жизнь. Виной тому – вернувшаяся тревога. И снова саднила  неприятная мысль о том, что все случившееся с Андреем только первое действие разыгрываемой драмы, а затишье, длящееся чуть дольше полугода – антракт перед второй, кульминационной частью. Это ощущение не имело никаких логических предпосылок, но было таким сильным, обжигающим, что  игнорировать его было невозможно. Пытаясь как-то оградиться от предчувствий, Лора снова и снова вспоминала и анализировала дни до трагедии и после, те дни, которые она провела в больнице. И каждый раз напоминала себе, что не было у нее тогда предчувствий. Обычная тревога за сыновей – за Андрея чуть больше, за Димку – чуть меньше. Обычный день. Сердце не сжимало, птицы в окна не бились, не было ни одного намека, что пройдет несколько часов, и она в полной мере ощутит, что такое материнское горе. 

Да, потом, сидя у кровати забинтованного, еле дышащего сына, она будет доказывать себе, что ей повезло – он жив. Да, она будет каждый день уверять себя в том, что она сильная и выдержит, не сдастся. Но  все правильные слова, которыми она будет поддерживать себя и других, которые она будет выслушивать от родных и знакомых, так и останутся только словами, потому что и душу и разум затопит боль, настолько сильная, что все остальные мысли, эмоции и чувства потонут в ней.

Удивительно, но тогда, в больнице, она была уверена: пройдут годы, но она не сможет забыть ни этих стен, ни лиц врачей и пациентов, ни мельчайших подробностей монотонных страшных дней в ожидании новостей о результатах анализов, о состоянии Андрея.  Но прошло что-то около месяца, и она уже не могла вспомнить даже имени лечащего врача. Разум вымарывал все неприятное, болезненное, но все же, иногда, одно слово, запах, звук, какая-то мелочь внезапно оживляло подзабытые чувства. Лору словно окунали в гнилостную тину больничной жизни.  Воспоминания оживали эмоциями, и они были опять – свежи и невероятно сильны, до боли, до спазмов в горле…

Совсем недавно она зашла в церковь поставить за всех своих свечки, заказать молебен и… чуть не упала, оглушенная  нахлынувшим потоком воспоминаний, пахнувших ладаном и елеем. Как воочию она видела себя в любимой шубке из стриженой норки, медового цвета, невероятно нежной и уютной, длинной и мягкой. И вот в этой шубке она стояла на коленях на грязном затоптанном  полу в часовне больницы и рыдала, временами оседая на пятки и опираясь рукой о холодный мрамор пола. Она рыдала, молясь. Ее молитвы были путаны и иногда противоречивы, но они были искренни и рвались из самого сердца. Как сейчас, Лора помнила, что она просила у Господа терпения и силы, обещала не роптать на судьбу, со смирением принять свой крест, а через секунду, взвывая, горячо шептала, что готова отдать по капле всю свою кровь, мучиться ото всех известных болезней и никогда не быть счастливой, что готова на любые муки и лишения,  на любые пытки и истязания, на все, только бы Андрюша был жив и здоров. Прихожане опасливо посматривали в ее сторону, кто-то перешептывался, но ей было все равно: единственное, что она могла, зажимать рот ладонью, чтобы не завыть по-звериному. Потом подошел батюшка, помог ей встать, отвел в сторонку и посадил на узенькую скамью. Поначалу она даже не понимала, что он ей говорит, слова звоном колокола заставляли вибрировать разум, не проникая в душу. Батюшка был терпелив. Молодой, с окладистой бородой, в которой до срока появились серебряные нити, с не по годам мудрыми глазами, он держал ее руку в теплых ладонях и говорил, говорил, говорил, пока она наконец не вынырнула из панического кошмара ожидания  будущих лишений и утрат. Он ей обещал, что все будет хорошо, он говорил правильные слова, приводил сотню примеров чудесного исцеления. И она поверила. Успокоилась, извинилась и была спокойна целый день, до следующего утра, когда паника снова затопила разум. 

Сколько таких воспоминаний припрятано сейчас на дне души? Сколько раз она выкарабкивалась из ям кошмаров, опираясь только на хрупкую надежду и веру, сколько раз соскальзывала обратно, когда силы слабели. Сколько раз она, забившись в уголок, подальше ото всех, рыдала, разрывая в клочья носовые платки, надеясь хоть так ослабить свою боль, хоть немного, хоть ненадолго...

Она возненавидела больницы и вместе с тем испытывала что-то вроде стокгольмского синдрома, который сама окрестила «больничным».  Она так мечтала, как Андрея переведут из реанимации в обычную палату, а когда перевели, обеспокоено расспрашивала врачей о том, хватит ли у  здешнего медперсонала навыков и умения оказать помощь, если, не дай Бог, что-то случится. То же самое повторилось при выписке: ей бы радоваться, а она боялась до отупляющей паники, что что-то может произойти, а рядом – ни врача, ни медсестер… Опять нежелание ответственности? Интересно, если к пятидесяти годам не появилось, наверное, и ждать не надо. 

Есть же счастливые женщины, – думала Лора, отослав Ирину, и самолично неся поднос с чаем в гостиную, – есть такие безответственные дурочки, за которых всегда все решают: родители, мужья, а потом и подросшие  дети. Как легко, наверное, им живется. А есть такие, которые готовы принимать ответственность и имеют для этого возможности: здравый ум и непоколебимое спокойствие. Эти женщины добиваются в жизни всего. Бескомпромиссные умницы: требовательные к себе и другим. А есть такие как она, Лора, когда ума понять, что ты ДОЛЖНА делать то и то, достаточно, а вот желания взять на себя ответственность нет никакого. И ты всю жизнь рвешься в стороны, всю жизнь заставляешь себя, всю жизнь мечтаешь сбросить с  себя этот груз, но тянешь и тянешь, потому что должна, потому что есть совесть… Ты не можешь себе позволить выпасть из реальности – никаких сильных препаратов, никакого алкоголя. Должна, должна, должна. Ты должна быть сильной, но ты не хочешь! Совершенно этого не хочешь. А в итоге никаких фантастических результатов и сплошное разочарование в себе и в жизни. И начинать заново – поздно.