Расколотое небо

14

– Я говорю, ты так просто заехал или по делу? – повысил голос Олег и вопросительно посмотрел на Лору. Та в ответ пожала плечами:

– Андрюша уверяет меня, что все у него замечательно, он немного устал и просто так приехал, – пояснила она мужу, поскольку сын не реагировал.

– Ты что-то спросил? – очнулся Андрей. Вопрос о том, как поговорить с Катей, чтобы она была хотя бы осторожна с Ивановым, был все еще открыт. Любые фразы, составляемые в голове, изначально казались Андрею напыщенным бредом. – Я, пожалуй, пойду, – он посмотрел на часы. – Спать хочется. У вас здесь слишком много кислорода, – он нарочито громко зевнул, потянулся. – Па, ма… – клюнул мать в макушку, пожал отцу руку и,  зевая, ушел в спальню – на второй этаж.

Олег и Лора сидели в тишине, словно опасались, что Андрей, как маленький, решит пробраться обратно незамеченным и подслушать разговор родителей. Олег шуршал газетой, Лора куталась в шаль. Опять этот озноб, от которого нет спасения. Ну что с ней такое, в самом деле? Какие причины? Что-то такое промелькнуло в разговоре, что-то царапнуло, но она не может вспомнить – что… Лора сжала пальцами переносицу, пытаясь сконцентрироваться. Они говорили об Алине, об операции… Может, все дело в том, что Андрей согласился? Пусть пока на словах, но раньше разговоры о больнице он пресекал на корню, а сейчас нет. В чем причина? Ай, да не все ли равно? Надо узнать, куда лучше обратиться. За границу он не поедет, надо искать московскую клинику. А почему бы не спросить  у Алины? Наверняка она знает. Вращается же в  кругах,  в которых поход к пластическому хирургу так же нормален, как визит к стоматологу или парикмахеру.

Лора усмехнулась, расслабленно откинулась на спинку огромного мягкого кресла. Раньше она сама была частью  обособленного мирка с четкими границами, частью мира богатых, знаменитых,   удачливых. Наверное, и у них есть проблемы, но у тусовки свои законы, один из которых – будь успешен. Твои болячки, как и болячки твоих детей, никого не волнуют. Ты должен лучиться успехом, уверенностью и быть всего лишь немного утомленным тяжелыми буднями элиты. Лора почти с отвращением вспоминала, что считала свой день «забитым» делами. О, да – дела! Она торопилась в парикмахерскую, на маникюр, на фитнес и массаж. А еще надо было купить то новые джинсы себе, то новые ботинки Олегу, то что-то для дома. Ежедневный шоппинг, как системообразующий элемент. Как она не заметила, что ее жизнь стала такой пустой? Она, конечно, читала книги и не пропускала ни одной значимой премьеры, но что-то в ней за последнее десятилетие изменилось, раз до этой трагедии с Андрюшей она могла во всем этом жить. Была ли она счастлива? Нет. Она была спокойна. Все было хорошо, как надо: дети, муж, достаток. Со своей тревогой она сжилась, воспринимая ее как  часть себя, и могла временами не обращать на это внимания, но вместо нее появилось чувство гадливости к окружающим людям, становящееся то завистью к немного более успешным, то жалостью до брезгливости к менее успешным. Лора боролась с этим, напоминая себе, что и гордыня, и зависть смертные грехи, но то и дело снова и снова манерно складывала губы, завидуя или  жалея.

И только несчастный случай с Андреем все расставил на свои места. Вся шелуха была отринута сразу и бесповоротно. Лора отвечала на звонки только близких, остальные нещадно скидывая. Она ни минуты не жалела, даже не вспоминала, о пылящемся дома абонементе в фитнес-клуб, об оплаченных сеансах массажа, о том, что звонили из «Боско» по поводу отложенной каракульчовой шубки. Все стало прозрачно ясно: что важно, а что нет. Лора размышляла с отстраненным интересом, сможет ли она вернуться к прежней жизни, когда Андрей вернется домой, к работе. Ответ дала жизнь: не смогла, став в загородном доме почти затворницей. Она даже не смотрела телевизор и не читала глянец, покупаемый ранее, чтобы быть в мейнстриме. Обедая в каком-нибудь ресторане, будучи в Москве, она смотрела на огромные телевизоры, почему-то ныне считающиеся лучшим украшением любого интерьера. Смотрела и боролось с тошнотой: неужели люди, так серьезно обсуждающие  светские сплетни, увлеченно спорящие о том, какая помада лучше, расстраивающиеся из-за неудач на ниве шоу-бизнеса, не понимают, насколько мелки их заботы? Неужели они не понимают, что все это – неважно? Да, беда все расставляет на места, как сорняки, отбрасывая лишние мысли, и остается самое важное. Теперь для Лоры  было важно одно: чтобы Андрей жил, чтобы он снова стал тем Андреем, которого она  любила и которым гордилась.

– Ты сегодня грустная, – Олег передвинул очки на кончик носа, склонил голову и с печальной улыбкой смотрел на жену.

– Андрюша мне сказал то же самое… – Лора плотнее закуталась в шаль. – Что-то сегодня потянуло на копание в прошлом. Меня, знаешь, что-то беспокоит. Как Ира говорит: маюсь я… Что-то тревожит. Тебе Андрей странным не показался?

– Пока странной мне кажешься ты, – мягко ответил Олег. – Андрей… Да, пожалуй, один его неурочный приезд наводит на всякие мысли.

– А он еще согласился обсудить возможность операции, – добавила задумчиво Лора.

Олег снял очки, положил их рядом с газетой.

– Он, конечно, ничего не скажет, пока сам не захочет.

– Конечно, – Лора закивала, посмотрела на часы. – Поздно уже, пойдем спать? Завтра позвоню Алине, возможно, у нее есть кого порекомендовать из кудесников пластической хирургии.

– Спокойной ночи, – Олег вернул на нос очки и закрылся газетой, – я еще почитаю… – но стоило Лоре уйти, он отложил газету.

Олег всегда возлагал большие надежды на старшего сына, будучи уверенным, что младший, как в сказке, исполняет роль дурачка, и был раздосадован, что Андрей так легко смирился с судьбой. Он часто размышлял – как бы он сам повел себя на месте сына? Наверное, или сразу же сделал бы операции, или плюнул и жил так, словно ничего и не случилось. Но становиться затворником, почти отшельником из-за шрамов на лице? Этого Олег понять не мог.  Он думал, что надо бы поговорить с Андреем об этом, и несколько раз честно попытался, но сын тут же становился чужим и далеким и отказывался поддерживать разговор на эту тему. Олег решил, что должен уважать выбор Андрея, хотя в душе надеялся, что раньше или позже ему надоест собственноручно построенная тюрьма и он захочет на свободу.