Раскраска

Размер шрифта: - +

Глава восьмая

«Инфаркт», — ясный диагноз, понятный многим.

      Отчетливо держа его в своей голове, Полина несется по лестнице, чувствуя, как дрожат пальцы, как не слушаются ноги, заплетаясь друг о друга. Так хочется успеть. Так не хочется верить в происходящее и где-то глубоко в сознании девушка именно так и думает. Это шутка. Сон. Другая реальность. Все, что угодно, но не горчащая и отравляющая правда. Такое может случиться с кем угодно, но не с ее мамой. Но это то, что происходит. Как бы не хотелось отбросить суровые факты.

      Ей совершенно не запоминалось, как она добиралась, что было вокруг, может кто-то ее окрикивал, но все это было настолько неважно, что смешалось в сознании в одну большую смазанную картину. И вот она уже перед зданием больницы, которые выглядит таким обычным и простым, но несет в себе смысл спасения и смерти. Здесь помогают людям и здесь их могут проводить в последний путь. Как же трусливо заходить туда.

      Ноги, словно ватой набитые, не сгибаются, не слушаются, когда она старательно ускоряет шаг, переходя на бег. Лед. Коварный, скрытый под тонким слоем снега. Сердце дергается, когда Поля не удерживается на ногах и с силой оседает на холодную землю, проезжаясь коленями и руками, которые словно бы обжигает всего лишь на мгновение. Кто-то рядом ахает, но девушка не обращает внимание, молча, словно ничего не произошло, поднимается и бежит, прихрамывая, к входу. Внутри запах больницы резко ударяет по чувствительным рецепторам, заставляя морщиться, пока Полина, словно побитый зверек, озирается по сторонам.

— Дядя! — кричит она, привлекая к себе внимание.

Борис сидит в новеньком пальто на скамье, сжимая в руках шапку-ушанку, которую когда-то он выбирал со своей сестрой. Мужчина поднимает взгляд на племянницу, спешащую к нему. Девушка почти падает перед ним на колени, хватаясь за его запястья грязными руками.

— Где мама? Куда ее перевели? Она в палате? К ней можно? — вопрос за вопросом сыплются на собеседника от запыхавшейся Полины.
— Успокойся, сядь, — он мягко перехватывает ее руки, потянув ее в сторону.

Не сразу, но Поля садится, выжидающе глядя на Бориса, который отводит от нее свой взгляд, снова поглядывая на шапку.

— Дядя, не молчи, пожалуйста, — она начинает чувствовать жжение в ладонях и резь, перемешавшуюся с чувством теплой сырости на колене.
— Полин, — он тяжело дышит, гримасничая, словно пытаясь подобрать правильные слова. — Не все переживают инфаркт.

      Верновская молчит, ожидая услышать все, что угодно, кроме самого очевидного. В такие моменты люди становятся похожи на наивных детей, которые ждут чуда неизвестно от чего.

— Поля, солнце, — мужчина поднимает на нее тяжелый взгляд голубых глаз. Таких же, как у ее матери. — Это больно, но, дорогая… Ани больше нет.

      Смерть. Что это или кто? Она приходит за людьми так внезапно, уводя их за собой, наверное, сладостными речами и обещанием наивной сказки. Таким ли является та сторона, которую мы не знаем? И в это самое мгновение хочется верить во все. В Бога, в рай, в ад. Что все это есть, что есть смысл молиться, словно это поможет вернуть родного обратно.

      Все вокруг обращается ни в что, заполняя сознание пустотой, когда человек не хочет верить услышанным словам. А затем в груди все сжимается, пока перед глазами не появляются темные пятна. Словно душат только родившегося котенка. Боль, сравнимая с уколом ножа, охваченного пламенем, которое выжигает все прочие чувства.

— Полин, твоя нога, — вдруг обеспокоенно заговаривает дядя, а затем оборачивается к спешащей медсестре. — Девушка, тут помощь нужна!

      Поля безразлично опускает взгляд на колено, где грязным бурым пятном расползалась кровь. Наверное, она об что-то порезалась, когда упала на асфальт, но в тот момент ей было не до собственных телесных ощущений. Впрочем и сейчас саднящая боль не вызывала совершенно ничего. Все вокруг остановилось, замедлилось. Даже чужие вопросы звучали как-то отдаленно и безлично, словно разговаривали не с ней, а с кем-то другим. В чувства не привела даже холодна кушетка, на которой Полина разместилась голыми ягодицами, когда ей помогло снять штаны.

      Она смотрела на потолок малой операционной, пока врач накладывал швы. С ней было, наверное, что-то серьезно, но не угрожающее жизни. Жизни. Вот это белое покрытие над головой — последнее, что видела ее мать? А видела ли она вообще что-то? Чувствовала? О чем она думала? Все в прошедшем времени. Ей не удастся спросить обо всем этом маму, которая бы точно с охотой ответила на все ее вопросы. Так было всегда. Она окружила ее теплом и заботой ценой собственного комфорта. И сгорела.

— Мама, я хочу на колесо обозрения! — кричала маленькая девочка, подгоняя мать по узкой тропинке в парке.
— Может на что-нибудь другое? — мягко улыбалась женщина, стараясь поспевать за энергичным ребенком.
— Нет, хочу на колесо. Ну, пожалуйста! — почти канючила Полина, глядя на маму щенячьими глазами.
— Ладно, — сдавшись, вздыхала родительница. — Я только билеты куплю.


      Там наверху открывался вид на, казалось бы, весь город, который девочка размещала на своей ладошке. Тут, на самой высокой точке, ей думалось, что она справедливая королева, взирающая на свое королевство. А потом она возвращала взгляд на мать, которая мягко ей улыбалась, но поджимала бледные губы и прятала кулаки под складками юбки. Она до жути боялась высоты, но все равно соглашалась каждый раз взобраться в кабинку, лишь бы Поля смогла еще раз взглянуть на окружающие просторы.

— Мама, я хочу те краски, пожалуйста, — Полина смотрела на витрину, за которой в привлекательной коробке были краски Мастер Класс.
— Ты так любишь рисовать? — Анна улыбалась, подходя к кассе и указывая продавцу на упаковку.
— Очень! Я обязательно нарисую твой портрет. Ты никогда таких не видела! — важно заявляет девочка, упирая руки в бока.
— Хорошо, если так, — она усмехается, а затем отводит печальный взгляд, когда слышит цену и заглядывает в кошелек. Колеблется секунду и протягивает купюру в руки продавцу, а затем отдает заветную пачку красок дочери.
— Я люблю тебя!
— А я тебя, солнце. 


      Она иногда слишком сильно баловала Полину, а потом пропадала на некоторое время, чтобы заработать еще немного денег. В те дни, помнится, было страшно, но со временем Поля привыкла. А потом мать возвращалась.

— Мам, ты плачешь? — обеспокоенно спрашивает ребенок, обнимая плюшевого оленя.
— Конечно же нет, — Аня садится в постели и в свете ночной лампы хорошо видна ее ложь.
— Тебя кто-то обидел? — Полина забирается на постель, прижимаясь к матери.
— Кто меня обидит? Я сама, кого хочешь обижу, — усмехается Анна, но даже ребенку понятно, что это фальшиво. Она поднимает одеяло, укрывая дочь. 


      Поля ничего ей не говорила в такие моменты, лишь крепко обнимала, прижимаясь к ее груди, где тихо стучало сердце. Мама пела ей колыбельные своим приятным, но иногда срывающимся голосом. Тогда было так уютно и тепло.

— Полина, ты куда это собираешься? — встает в проходе мать, глядя суровым взглядом на дочь.
— Подальше от твоей пьяной рожи! — огрызается девочка-подросток, застегивая старую куртенку.
— Ты как со мной разговариваешь? А ну быстро раздевайся и возвращайся в комнату, ты наказана, — она хватает Полю за плечо.
— Убери от меня руки, я не хочу тебя слушать! Протрезвеешь, тогда и поговорим, а сейчас я пошла гулять, — одергивает чужую руку, вертко пробираясь к входной двери.
— Время десять доходит. Полина, а ну вернись! — она не успевает ее схватить, когда девочка выбегает в подъезд. — Полина Анатольевна, а ну быстро возвращайся!


      Так много она ее не слушала. Хотелось казаться взрослой, показать свои амбиции, подстегнутые подростковой импульсивностью.

— Почему я постоянно должна убирать за тобой? Это снова водка?! — Поля резко выдергивает бутылку из заначки. Наполовину пустая.
— Положи на место, — тут же говорит Аня, пытаясь забрать из рук дочери алкоголь.
— Чтобы ты потом снова накалдырилась? Ну уж нет, я вылью это дерьмо, — она пытается пройти к раковине.
— Я тебе сказала: верни бутылку! Не ты тут хозяйка в доме, — женщина хватает дочь за руку, дергая на себя и пытаясь вырвать бутылку, но девушка начинает яростно сопротивляться, пока предмет ссоры не выскальзывает и с грохотом не разбивается о пол, разнося по кухне запах спирта.
— Ненавижу тебя, алкоголичка! — Полина вырывает руку и уходит в коридор, где обувается в кроссовки и вылетает из квартиры, захлопывая дверь. 


      Становится больно. То ли от иглы, проходящей через кожу, то ли от собственных когда-то сказанных слов. Как бы хотелось вернуться назад и сказать, что она ее, на самом деле, любит. Она неидеальна, но этого было и не нужно. Мама была мамой.

«Я люблю тебя, солнце», — она никогда не заставляла сомневаться в этих словах.

      Врач закончил, ногу перевязали и оставили дожидаться дядю, который уехал за сменными штанами. Те, что она испортила, можно было уже выкидывать. Одна из медсестер любезно принесла ей покрывало, накрыв им ее ноги, которые стали подмерзать, да и неуютно было сидеть в одном белье под майкой. Полина откинулась спиной на холодную стенку, рассматривая окружающую обстановку. Холодно и неуютно. Она поджала к себе колени, утыкаясь в них лицом. Поля была подавлена, но начала принимать себя за бесчувственную тварь, потому что до сих пор не проронила ни слезинки, а в душе творилась самая настоящая пустота, даже боль куда-то улетучилась. Очень сильно хотелось спать. Свернувшись калачиком, девушка легла бочком на кушетку и закрыла глаза. Совсем немного поспать. Совсем немного уйти от всего этого.

— Полин, — чья-то теплая рука коснулась плеча.

Слабо соображая, она отмахнулась от того, кто назойливо будил ее.

— Полин, — Борис чуть сильнее толкнул племянницу, заставляя ее все же открыть глаза.

Она сонно посмотрела на мужчину, не понимая, что он тут делает и почему будит ее. Потом взгляд упал на кушетку и затем обвел помещение, возвращая Верновскую в суровую реальность.

— Мне не приснилось? — слабо спрашивает она, возвращаясь в сидячее положение.
— Нет, — немного погодя отвечает дядя, протягивая ей свободные спортивные штаны.
— Спасибо, — Полина забирает вещь из чужих рук и больше ничего не говорит.

      Дядя еще какое-то время сидит возле нее, каждый раз набирая в легкие воздух, открывая рот, но ничего не произносит. Один раз он к ней повернулся, словно бы желая положить свою руку поверх ее, но снова останавливает себя и как бы тактично выходит из кабинета, позволяя девушке одеться. Наверное, она благодарна ему. Переодевшись, Полина, наконец, ощущает, как жжется рана. Следует быть с ней осторожной и не тревожить шов, как сказал врач. Потому Верновская аккуратно поднимается с кушетки и, прихрамывая, выходит в коридор, где стоит Борис.

— Я могу отвезти тебя домой… В общежитие то есть, — неловко поправляется он на ходу.
— Не нужно. Я могу увидеться с ней? — она поднимает взгляд на дядю, принимая из его рук пуховик.
— Уже можно, — мужчина отводит взгляд, потом снова смотрит на племянницу. — Но ты уверена, что готова?
— Да.

      Ей не доводилось раньше бывать в морге, но рассматривать здесь совершенно ничего не хотелось, кроме человека, накрытого простынею. Атмосфера здесь была неприветливая, ведь госпожа Смерть была здесь самой главной виновницей.

      Покрывало аккуратно отвернули от лица, и Полина на миг даже не поверила, что это ее собственная мать. Женщина постарела лет на тридцать и едва ли походила на себя. Признала ее Поля только по золотым закругленным серьгам и кольцу с изумрудом, которое ей когда-то в молодости подарил Алекс. Девушка чуть вздрогнула, когда услышала позади себя всхлип, заставивший ее обернуться. Борис утыкался лицам в шапку, которую, словно в тиски, сжимал в ладонях. Его уши покраснели, шея тоже. Он что-то стал тараторить, что едва можно было разозбрать.

      Полина вновь развернулась к Анне. И до сих пор ни одна слеза не подступила к ее глазам. Казалось, что на столе лежит чужой человек, несмотря на то, что девушка отчетливо понимала, кто это, хоть внешность и изменилась. Преобразовалась. Поле почему-то подумалось, что она только спит, хотя внешне совсем не выглядела, как спящая.

      Им предложили снять украшения. Борис был не в состоянии, так как уже в сторонке, сидя на стуле, оплакивал умершую сестру. Полина же решительно направилась к матери, чтобы снять с ее руки кольцо. И когда она ощутила холодную руку под пальцами, вдруг все осознание мгновенно пришло в ее голову. Она подавила рвущийся наружу поток слез, продолжая дрожащими руками стягивать кольцо с пальца, затем сняла серьги, убирая их в карман. Сил больше не было. Мгновенно рухнула стена, за которую Полина спряталась, чтобы не чувствовать мучения от потери. Но теперь на нее обрушился поток опустошения и боли, пригвоздивший ее к полу на больное колено.

— Мама, — она всхлипнула, кусая губы, когда по щекам потекли обжигающие слезы. — Мамочка. Я не ненавижу тебя. Я не хотела говорить всех тех слов, мам, — она схватила Анну за холодную ее руку, сжимая в своих ладонях, словно пытаясь согреть.

      Время потеряло свой смысл и счет, когда Верновская, сидя на полу, плакала беззвучно, поглаживая женскую ладонь. Она бы просидела здесь целую вечность рядом с ней, если бы не деликатный санитар, настоявший на том, чтобы они пошли домой и отдохнули. Наверное, она пробыла здесь несколько часов или минут, а может вообще какие-то жалкие секунды. Этого казалось ничтожно мало. Девушка не могла высказать все то, что хотелось бы теперь сказать. Почему она так мало говорила с ней? Почему все самое главное пришло в голову сейчас, когда говорить уже некому?..

— Я отвезу тебя к себе, — сказал Борис, пришедший более или менее в себя, но глаза его по-прежнему были красными, как и лицо.
— Нет. Просто… Просто отвези в общежитие, — Полине не хотелось доставлять проблем семье дяди, да и видеться ни с кем из них не было желания.

      Мужчина не сразу, но кивнул. Дорога тоже показалась какой-то смазанной и незапоминающейся. В душе творился сущий ад и хаос, превращая Полину внешне в безликую куклу, которая взирала безразлично на мелькающие бестолковые улицы, наполненные яркими огоньками, новогодними украшениями и привлекательными вывесками. Люди уже проснулись, гуляя неспешно по тротуарам, веселясь и радуясь новому наступившему году. Сильный контраст внешнего мира и внутреннего состояния давил на нее, заставляя отвернуться от окна и зажмуриться.

— Точно не хочешь ко мне? — дядя вышел из машины, которую припарковал возле входа в общежитие.
— Нет. Я хочу побыть одна. Спасибо, что отвез. Я позвоню завтра, — она махнула рукой и направилась в сторону входа.

      Верновская не оборачивалась, поэтому не знала, как скоро уехал дядя. Поднимаясь на свой этаж, она отчетливо понимала, что там никого нет. Юля свалила на новогодние каникулы в другой город, поэтому комната встречала ее темнотой. Не было сил искать выключатель, да и свет казался сейчас чем-то максимально неуместным. Упав на постель, девушка снова свернулась калачиком, шикая от боли в колене. Совсем успела забыть о шве, который мог от ее действий расползтись. Подняв трубку, Поля увидела несколько пропущенных от Вики и два сообщения, сброшенных на почту.

«Ты куда убежала? Почему трубку не берешь?»
«Поль, что бы там не случилось, мы тебя ждем. Мы в кафешке сейчас, можешь подъезжать.»


      По щекам снова потек горячий поток, когда она уткнулась в подушку. Как же в груди все жгло, сжимало, душило, рвалось и разбивалось. Полина чувствовала себя жалкой и разбитой, загнанной в угол безысходности. У нее не было возможности изменить хоть что-то, повлиять на это хоть как-нибудь. Ей оставалось лишь смириться с тем, что мамы больше нет.

«Ты ведь все равно любишь ее, несмотря на все это?» — писал однажды кэп.

      Любила. И любит. Всегда будет любить. Но так мало говорила ей об этом, особенно, когда была подростком. Тогда она причинила ей столько боли, которую теперь не сможет искупить. А ведь мама всегда прощала, всегда ждала и всегда любила, даже если казалось, что это не так. Она всегда готова была принять ее обратно.

      Ей нужен был тот, кто мог ее выслушать. Хотя бы разок. Без лишних слов. Просто выслушать. Как делал это кэп. Но теперь его не было, он исчез, как выдуманный персонаж сказки, поэтому Верновская двинулась гулять по улицам города, пока не очутилась на новогоднем мосту, с которого открывался вид на замерзшую реку. Девушка уже не чувствовала пальцев ног и лицо нещадно жег мороз. Но это было куда лучше, чем оставаться одной в комнате, поддаваясь собственным мыслям, которые разрушали все изнутри.

      Облокотившись на перила, она смотрела вдаль, стараясь не пускать в голову ни одну мысль, пока ладонь не опустила в карман пуховика, в котором она нащупала кольцо с зеленым камнем. Вытащив его, она принялась рассматривать его так, словно это было что-то необыкновенное, но в то же время во взгляде ее читалось безразличие.

«Алексей Димитров».

      Его любила в своей юности и до самой смерти Верновская Анна Сергеевна. Для него она была проституткой, а в ее сердце он поселился на многие годы. Полина была его частью, хоть никогда и не видела. Богатый красавчик и обаятельный льстец — таким его описывала мать.

      Это самая бредовая мысль, которая приходила Полине в голову за все девятнадцать лет ее жизни. Наверное, просто тронулась умом на почве горя. Вытащив из кармана смартфон, она набрала замерзшими пальцами лишь одно сообщение:

«Кэп, всего один раз. Мне нужна твоя помощь».

Унизительно, наверное. Но сейчас можно было и опустить всю свою спесь, когда она так разбита. Он мог ей помочь.



Эли Нокс

Отредактировано: 25.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться