Рассказы Чумы

Глава 5. Одно обещание

Маленький оборвыш стоял на холодной, промозглой улице и смотрел на быстро надвигающуюся грозовую тучу.
Осень выдалась особенно ледяной, и те немногие чахлые ростки зелени, которые смогли выжить на иссушающем солнце без полива, поникли за первую неделю сентября. Он уже искал в мерзлой, вставшей комьями земле, старые корнеплоды. Нашел только слегка подгнившую картофелину — обтер грязным рукавом, содрал тухлую кожицу и сейчас, жадно чавкая, вгрызался в белеющую сердцевину.

Наконец мальчишка доел, притопнул несколько раз рваными башмаками, засунул холодные ладошки в рукава и нехотя двинулся к виднеющемуся издалека нагромождению бараков. Студеный ветер все усиливался. Туча закрыла собой бледное, стылое небо, обещая совсем скоро разрезать его серым потоком воды. Первые капли тяжело упали на дырявые лохмотья маленького человечка. Следовало поторопиться, чтобы не промокнуть, и он побежал.

В зачумленной хибаре никого не было, и мальчонка, не раздеваясь, залез под дряхлое ватное одеяло, не стираное уже много месяцев. Холод пробирал до костей. Плохонькая печурка в углу не топилась дня четыре, а то и больше. Надо было сходить за хворостом, но за стенками убежища уже забарабанил ливень.

Дверь приоткрылась, и в проеме появилась истощенная женская фигура, с которой стекали ручьи дождя. Прижимая к себе замызганное одеяльце, в которое было завернуто худенькое маленькое тельце, она скинула с ног обмотки и протащилась к сломанной деревянной кровати. Подняв с неопрятной постели комок ткани, в котором угадывалось полотенце, нищая принялась обтирать малышку.

Покончив с этим, мать вынула из-за пазухи сверток и бережно развернула его. Внутри оказался ломоть зачерствелого хлеба. Тонкими руками аккуратно разломила его на две части. Подумав, от большего куска оторвала совсем крошечный, съела; остальное протянула сыну. Тот схватил и сразу принялся жевать; женщина в это время занималась тем, что ссыпала крошки себе на ладонь.

— Мам, дай еще, — прогнусил оборвыш.
Несчастная тяжело вздохнула.
— Больше нет, сынок, — она осторожно отложила вторую половинку рядом, и посадила на колени девочку, поглаживая запутанные русые волосенки.
— Мам, ну как нету, вон же еще осталось, — мальчишка указал на лежащую на кровати краюху.
— Это сестренке твоей, — терпеливо объяснила мать, взяв еду и пытаясь вложить ее в губы ослабевшего ребенка. — Ей тоже надо что-то кушать.
— Она может титьку поесть, — не уступал сын. — А мне еще завтра дрова надо носить.
Женщина ничего не ответила — она была занята кормлением. Потеряв терпение, малец подскочил и вырвал хлеб у нее из рук, мгновенно принявшись заталкивать пищу себе в рот. Ошеломленная, та закричала:
— Что ты делаешь!

Но сын уже, торопясь, давился едой. Мать, обессилев, медленно опустилась на пол, прижав к себе кроху, и закрыла глаза. По испачканным копотью щекам поползли две блеклые дорожки. Вынув обвисшую грудь, в которой давно уже не было молока, она вложила сосок в ротик малышки. Девочка нервно чмокнула несколько раз и затихла.

Казалось, в лачуге остановилось время. Мальчишка, наевшись, завернулся в одеяло и отвернулся к стене. Измученная женщина сидела в той же позе, изредка покачиваясь из стороны в сторону.
За окнами стремительно темнело, ливень нещадно хлестал по перекошенной крыше, словно стремясь пробить ее насквозь. В комнатенке воцарилась тишина.

…Проснувшись, оборвыш первым делом прислушался: не слыхать ли стука дождя. Затем скинув одеяло, поднялся. Матери с сестрой дома не оказалось.
Насобирав палок и веток в ближайшем лесу, он затопил печь. Уселся рядом, блаженно щурясь и греясь возле огня. В сонной хмари прошел весь день.

Мать не вернулась ни вечером, ни на следующее утро.

… Спустя пять лет в истерзанную голодом деревню стали приходить. Старые бараки поднимали свои колченогие двери, принимая больных и убогих, похожих на ходячие скелеты, людей. А те все шли и шли, будто больше негде было места умереть и оставить навечно свои кости. И природа словно смилостивилась над сумасшедшими, и дала неслыханно богатый урожай за последние десять лет — несколько мешков овощей да с десяток кулей картошки. Это было весьма щедро для давно опустошенной земли.

В один из теплых осенних вечеров щуплый парнишка шел через неухоженное кладбище к себе домой — в древнюю, грозящую рассыпаться хибару. Впрочем, в те времена кладбище было повсюду — оттого путь вышел бы непримечательным, если б не одно обстоятельство.

Проходя мимо очередной могилы, мальчик зацепился за что-то драным башмаком. Нагнулся, разглядывая блеснувшую в свете вечерней луны находку, разгреб ворох опавших листьев, и вытащил небольшой, остро наточенный серп. Железо ничуть не заржавело, словно и не лежало вовсе под проливными осенними дождями — напротив, оно сияло, как новехонькое, будто его вчера вынесли из кузницы.

Нищий провел пальцем по краю лезвия, и вздрогнул, порезавшись. С указательного пальца на землю медленно закапала кровь. Он стоял, завороженный своим приобретением, как вдруг сзади послышался голос:
— Не твое.
Оборвыш вздрогнул, обернувшись. В нескольких метрах выше по тропинке стоял молодой человек в одежде белого цвета, резко контрастировавшей с окружающим запустением. Льняные кудри мягкими волнами спускались на плечи.
— Не твое, — повторил он мягко и мелодично. — Положи.

Послушный воле этого странного чужака, мальчишка осторожно положил серп на землю. Тот вздрогнул, как живой, и скрылся под кучей листьев.

В задумчивости незнакомец разглядывал ребенка, одетого в рванину.
— Ты хочешь есть?
Парнишка яростно закивал головой.
— Пойдем, — решительно поманил юноша его за собой. — Я дам тебе еды.

Малец ожидал, что «дядька» возьмет его за руку, как когда-то это делала мать, но чужак даже не обернулся. Тогда мальчик заторопился, догоняя, и засеменил рядом.