Рассказы Чумы

Глава 39. Орудие смерти

День не задался с вечера. 

Накануне позвонили родители, сообщили, что на этой неделе денег, как обычно, выслать не смогут — появились временные финансовые трудности. Мать наказала растянуть имеющуюся наличность дней на пять, отец напоследок подбодрил, отпустив шутку. Но шутки в рот не положишь, а рублей на еду осталось впритык. 

И еще — это означало, что Никита не сможет сводить Катерину в ресторан. А ведь он уже почти очаровал девушку — и успел пригласить на романтический ужин. 

Теперь же придется либо отменять свидание — что само по себе будет выглядеть довольно убого — либо сильно ужиматься в питании. Ни того, ни другого ему делать не хотелось. 

После звонка, испортившего все настроение, уснуть было невозможно. Почти до двух часов ночи Никита увлеченно играл в приставку, и примерно до четырех крутился с боку на бок, безуспешно пытаясь найти решение проблемы. 

Проблема решаться никак не хотела, и где к пол-пятому утра перевозбужденный мозг отключился от усталости. Утренний звонок будильника благополучно отзвенел положенное, не выполнив свое предназначение — разбудить спящего. 

Взбудораженный, злой, проспавший и голодный студент еле успел к началу второй пары. Одногруппник Влад немедленно сообщил по секрету, что его с утра обыскалась ну оооочень красивая девушка. 

«Катя, — уныло подумал Никита. — Блииин… Что я теперь скажу ей про ресторан?» 

Парень окончательно пал духом и решил не идти на последнее занятие — благо, ожидалась философия. Катерина наверняка будет искать его после учебы — лучше им сегодня не видеться, а к завтрашнему дню, глядишь, и что-нибудь полезное в голову придет. 

Он как в воду глядел. Ровно перед философией у него сильно прихватило живот, и первые полчаса были ознаменованы посещением уборной. 

Сегодня был понедельник, и в повестке дня сразу после университета стоял спортзал. Бесповоротно плюнув на Канта, Ницше и иже с ними, Никита побрел на тренировки. 

Это было серьезной ошибкой с его стороны. 

Делая очередной перерыв между упражнениями, он поставил короткий гриф с незакрепленными блинами на стенд и нагнулся за бутылкой с водой. Левый локоть скользнул по грифу, железо качнулось, и тяжелый груз слетел вниз. Прямо на запястье. 

Вопль спортсмена был слышен, наверное, на соседней улице. Рука мгновенно опухла и посинела в месте ушиба. Кляня на чем свет стоит свою невезучесть, собрав все ведомые ему нецензурные слова, Никита пошел на остановку. До ближайшего травмпункта было пятнадцать минут езды. Больница добавила колорита в ситуацию: конец очереди в кабинет, где принимал врач, находился на улице. 

Рентгеновский снимок добил парня окончательно. Перелом лучевой кости в двух местах обещал не меньше трех недель в гипсе. 

… Уже вечерело, когда чертовски уставший, распсиховавшийся и злой студент сел, наконец, на автобус домой. 

«Такое чувство, что вообще не стоило сегодня выходить из дома, — мрачно размышлял Никита, глядя на медленно загорающиеся уличные фонари среди приземистых панельных пятиэтажек. — Вот проспал же с утра — ну и надо было никуда не ходить». 

Несмотря на поставленное обезболивающее, рука ныла и не хотела успокаиваться. Задница после укола болела ничуть не меньше — крупногабаритная медсестра не поскупилась, щедро вгоняя в мышцу анальгин с димедролом. 

Одной рукой парень придерживал портфель, стоявший у него на коленях. 

Внезапно он вспомнил, как сегодня утром отчего-то решил, что пианино — слишком ненадежный тайник для найденный вещицы, и взял серп с собой. 

Оставалось только удивляться собственной глупости. Стоит ментам остановить поздно возвращающегося неизвестно откуда молодого человека, и обыскать его… В обезьяннике он точно найдет время позавидовать тому, как замечательно проводил время утром. Да еще и эта загипсованная рука. Сама по себе она, конечно, ничего не значит, но вот вкупе со всем остальным… 

Думать об этом совсем не хотелось, и Никита вновь отвернулся в окно. А что, если сегодняшняя полоса неудач берет начало от этой странной находки? Может, эта штуковина проклята? Вон, и значки на ней какие-то непонятные нацарапаны. 

«Приду домой, первым делом уберу подальше, — решил студент. — И надо как можно быстрее придумать, как избавиться от нее. Вот бы продать повыгоднее — и деньги на ресторан сразу появятся». 

Мысли потекли в приятное русло, и все злоключения отошли на задний план. Из автобуса Никита выходил уже почти окрыленный: воображение рисовало ему Катерину в декольтированном платье, и тихую ненавязчивую музыку. 

Один переулок, второй, третий. Он и не заметил, как в вечерних сумерках появилось два силуэта. 

Один — в широкой черной спортивке, пузырящихся на коленях трениках с белыми полосками и давно уже растоптанных в хлам кроссовках. На низкий лоб надвинута кепка, близко посаженные к носу глаза недовольно взирают на редких прохожих. 

Второй — лысый, в куртке из кожзама, серых штанах с мелкими дырочками на правом колене, явно проеденными молью. Руки покрыты угрожающе синеющими татуировками: семиконечные звезды, кресты, на правой кисти, со стороны тыла — изображение девушки с кудрявыми волосами до плеч; на левой не хватает нескольких фаланг среднего и безымянного пальцев. 

— Эй, паря, — осипшим голосом дыхнул лысый, — закурить не найдется? 

Никита только сейчас заметил этих двоих и мысленно выругался. 

— Не, ребят, не курю, — как можно дружелюбнее отозвался он и попытался пройти. Кепка перегородил ему дорогу. 

— Глянь-ка, Кучерявый, спешит куда-то, — удивился оборванец в спортивке. — К бабе своей торопишься, что ли? Дак ничо, мы тебя надолго не задержим. — Он демонстративно сплюнул Никите под ноги, обнажая половинку переднего зуба, и заржал. 

— Дык чо, курить-то дашь? — лысый начал терять терпение. — Мы ж ток с хаты вернулись, хозяин табачку на дорогу не дал. Уважить надобно старших. — Недавно откинувшийся с кичи придвинулся ближе, и парень ощутил смрад, исходящий из его рта. 

«Во попал, — крутилась одна мысль в голове, — блин, уж лучше б менты, чем эти». 

— Да не курю я, пацаны, — он как можно безобиднее раскрыл руки ладонями вверх, показывая, что они пусты. 

— Какие мы тебе пацаны? — помрачнел Кучерявый и повернулся к товарищу. — Во молодежь оборзела совсем, приходится уму-разуму учить. — Он схватил студента за грудки. — Ты где пацанов-то увидел, тебе говорю, овца тупорылая? 

Никита попытался высвободиться, но одна рука держала портфель со злосчастным серпом, а другая была загипсована. 

— Ну все, хана тебе, чмо недоделанное, — лысый коротко двинул ему кулаком под дых. Жгучая боль охватила живот, перед глазами все поплыло. Никита согнулся и попытался вдохнуть. В этот момент оборванец размахнулся, намереваясь ударить его по колену. 

Дальнейшее происходило, словно в плохо снятой короткометражке. Жертва внезапно пришла в себя и изо всех сил долбанула лысого по лицу портфелем. 

— От ты падла вонючая, — от удивления Кучерявый забыл все маты, которые просились на язык. — Да я тебя щас… — Выкидуха блеснула разворачивающимся лезвием. 

Бывший зэк в кепке и спортивке все ж донес предыдущий пинок до места назначения. 

Колено словно взорвалось десятком осколков изнутри. Никита не удержался и упал, портфель вылетел из рук и раскрылся. Он поднял глаза вовремя: лысый нагнулся, замахиваясь ножом. Парень с трудом уклонился, перекатившись на бок. Портфель уткнулся днищем ему под ребро. 

Ручка серпа сверкнула в свете взошедшей луны зеленоватым блеском. 

Думать было некогда — Никита выхватил оружие и вонзил в бедро нависшего над ним противника, в надежде, что порез хоть как-то остановит того. 

Серп легко прошел ткань, кожу, мышцы, сосуды и пересек человеческую кость, словно кухонный нож колбасу. 

Кучерявый заорал, упав на землю. 

— Аааааа, — нечеловеческий вопль сотрясал промозглый воздух, — ААААА! — Алая пульсирующая струя била фонтаном из ровно отрезанной культи. — Аааааа… — лысый содрогнулся, тоненько, не по-пацански, всхлипнул. Голова его беспомощно запрокинулась. 

— Ты че… — глаза второго округлились от ужаса. — Ты че это… Ты это… убил его! — Он попятился назад, в страхе глядя на распростертого на холодной земле напарника. Никита в остолбенении смотрел на содеянное. Узкая полоса крови оставила свой след на страшном металле в его руке. 

«Как… как же так… Я не хотел! Я хотел только напугать! Это ж самооборона!». 

Мать, отец, сестра, Катерина, одногруппники и даже седая старушка, преподающая философию, вихрем пронеслись в его голове. 
Суд. Неумолимые лица присяжных. Строгие люди в синей форме подсаживают преступника в автозак. Какая-то женщина, проходящая мимо, осуждающе качает головой. 
— Такой молодой, а руки уже замарал. Тьфу, — и плюет Никите под ноги — совсем как зэк в трениках несколько минут назад. 

…Страх отшиб мозги товарищу лысого напрочь. Спустя несколько секунд он уже улепетывал прочь, крича во все легкие: 

— Милиция! Милиция!!! Люди добрые, помогитееее! 

Крик вернул Никите способность разумно мыслить. Он быстрым движением вытер оружие о траву, даже не заметив, что сделал это пальцами загипсованной руки, и затолкал его в портфель, щелкнув замком. А затем, со всей скоростью, на которую был способен, заковылял в пролесок — отсюда до дома ближе, хоть и непривычным маршрутом. 

Иерем, наблюдавший за всем неподалеку, довольно кивнул головой. Серп отметил нового хозяина кровью.