Рассвет Империи

Глава седьмая: Седаторы и детонаты

Речь генерала Скайвокера в Сенате была встречена неоднозначно. Отцам и матерям[1] понравился текст, исполнение они сочли терпимым, но внешность докладчика совершенно никуда не годилась. Ни бланш под глазом, ни разбитая губа. А Скайвокер читал по памяти дурацкий текст Вайтвора и смотрел на сенаторов.
Несистемная оппозиция, сенатор Джейс от Тайферры. Он будет против чего угодно, что поддерживает большинство. Раньше с ним блокировался Кшизор от Фоллина, но теперь Кшизор — капитан республиканских ВС[2] и сражается на передовой, так что приходится сенатору Джейсу справляться в одиночку.
Лоялисты. У Органы синяки под глазами и чуть дёргается губа, Бана Бриму где-то раздобыла ещё более открытое платье, чем было на ней в прошлый раз, Аск Аак заранее готов апплодировать, Орн Фри Таа тишком лапает секретаршу, малявка с Чандрилы просто спит заживо.
А вот старая карга с Камино смотрит в оба глаза и слушает в оба уха. Ещё бы! От хода войны зависит размер выплат её фабрикам!
Зевает Арис Галлий с Кореллии, перебирает бумаги рыжая кодру-джи Саура, Джа-Джа Бинкс ловит убежавший микрофон...
Им всем нет дела до доклада. Шум посторонних разговоров потихоньку нарастает, чтобы вызвать страшное заклятье: вот-вот Мас Амедда возгласит:
— Регламент! — и наложит колдовскую печать на уста всех, кроме докладчика.
И тогда Слай Мур чуть-чуть улыбнётся.

Чародейские силы Амедды Энакин обнаружил еще четырнадцать лет назад. Тогда же он объяснил их себе длинным посохом в его руке: не иначе, волшебным. Амедда выслушал гипотезу, посмеялся и рассказал, что когда-то жил-был чагрианин, все слова которого сбывались. Если в общих чертах, то он плохо кончил.
Примерно тогда же Энакин опытным путём выяснил, что у сенатора Джейса коса не накладная, а Слай Мур умеет не только улыбаться, но и смеяться в голос. А потом он выяснил, что Арен больно дерётся и считает его угрозой спокойствию третьего порядка. Угрозой первого порядка он считал террористов.
Энакин не умел благоговеть перед Сенатом: он вырос между приёмной канцлера и бесконечными заданиями, на которых услышанное в приёмных приходилось применять на практике. Обычно забавными методами. Агрессивные переговоры, всё такое. 
А канцлер всегда говорил: «Нельзя благоговеть перед тем, кого знаешь».

***

Впрочем, гораздо больше, чем из личного мимолётного общения Энакин почерпнул из инфосека — текстовой части ГолоНета, которую каждое новое поколение политиков грозилось совершенно освободить от цензуры, но так этого и не сделало — по соображениям банального самосохранения. Если и под пристальным присмотром специального сенатского комитета инфосек оставался рассадником странных культов, терроризма и удивительных взглядов, то каков же он стал бы вовсе без присмотра? 
В основном инфосек делился на три части: первую, не самую крупную, но самую заметную, брали себе умничающие политиканы, подозревающие друг друга в получении зарплаты от Сената, конфеток, джедаев и даже (чем яв не шутит?) давно покойных и вечно живых ситхов; вторая оставалась тихим домохозяевам обоих полов и всех биологических видов, подробно (но несколько нудно) повествовавшим о своей жизни. Наконец, третья, всеобъемлющая и неистребимая, часть принадлежала "лоли-родианкам", "генералам республиканской армии", героям популярных франшиз и чёрт знает кому ещё, игравшим в любовь, заговоры, запретные чувства и прочие столь любимые Омаром Беренко мотивы. 
Эти были, в отличие от первых, видимо безобидны; впрочем, по словам Навары, все, хоть сколько-то связанные с расследовательской деятельностью, этих фантазёров ненавидели — и правильно. Попробуй найди среди сотен "крававых преступникав", "страсных педофилав" и прочих удивительных особей ту единственную, которая относит себя не к третьей, а ко второй категории...
Был в этом круговороте букв, цифер и коротких малоинформативных голороликов и дневник самого канцлера. Энакин нашёл его случайно и потом несколько месяцев убил на то, чтобы вскрыть множество закрытых записей в самом начале. Вскрыл. Разочарование своё он помнил до сих пор: ожидая увидеть какие-нибудь, пусть даже не очень коварные, но очень тайные, политические планы, он получил бесконечное количество занудного нытья и стопку не самых удачных стихов. Впрочем, это было простительно: всесильный Палпатин начал вести дневник в четырнадцать лет.
Сила...
Лёд травы и пламя скал,
Сила...
Страсть и стылость, штиль и шквал -
Сила...
Я один тебя познал,
Сила!![3]
Да, из этих стихов вышел бы недурной компроматик...

***

На самом деле, подумал Энакин, дело просто в том, что он пытается не думать о Падме. О своей Падме, у которой тоже был дневник в инфосеке — полузаброшенный, изредка оживляемый парой свежих ссылок или сумбурными впечатлениями от чего-нибудь ужасного или замечательного. И много-много фотографий сенаторов — это из-за них пришлось плюнуть на принципы учителя и начать знакомиться и общаться со всякими политиками. Если уж он собирался жениться, он должен был знать друзей своей будущей жены — и её врагов. И врагов, которые косят под друзей. Чтобы разделять потом радости общения с одними и защищать от других.
— Это называется "чокнутый сталкер", — пенял ему Кай. 
Он был всего несколькими годами старше, но после фееричного побега с Мандалора сумел с помощью дяди устроиться самым настоящим гвардейцем — и сразу к канцлеру. Но друзей-сверстников ему сильно не хватало — хотя бы относительно сверстников: лучше на три года младше, чем на тридцать лет старше.
— Ты не понимаешь. Я на ней женюсь, — объяснял Энакин. — Непременно. Мне исполнится двадцать один — и всё.
— Ну-ну, дядя Тевво, ну-ну. Осталось королеву уговорить, а?
— Так я уговорю, — сердито хмурился он.
Уговорил вот.
И вроде как счастлив в браке уже скоро четыре года, из которых — в сумме — с женой провёл аж целых... а ведь три стандартных месяца набралось по деньку-другому. Достижение. Он даже сумел запомнить, чем пахнут её волосы: смесью уличного смога, тобакка[4] сенатской курилки и каких-то набуанских духов. Остальные обязательные пункты пока не спешили задерживаться в голове. То ли не хватало времени, то ли просто он слишком любил свою Падме, чтобы разбирать её на ингредиенты (как в старой книге: «губы, довольно алые, одна пара; глаза, серые, тоже пара») — это казалось ему чем-то пошлым и даже противоестественным.