Разное

Размер шрифта: - +

What's the time, Mr. Wolf?

Я бездумно таращилась на идеально белый потолок, напевая себе легкую мелодию какой-то детской песенки, название которой я сейчас и не вспомню.

— Скажите, — вдруг охрипшим голосом сказала я, привлекая к себе внимание врача, — а если честно: Вы действительно хотите помогать людям, или Вы ищите деньги?

Я не поворачивала голову к собеседнику, но точно знала, что Михаил Юрьевич в своей обычной манере отложил записи, сверху на них положил темную шариковую ручку с царапинами на колпачке, снял круглые очки с толстыми линзами и, глядя на ровную поверхность деревянного стола, усмехнулся.

— Скорее, я ищу выгоду больше для себя, Екатерина, но все мои пациенты после моих сеансов были в здравом уме.

Я лениво приподняла левую брось и, скосив взгляд с потолка на психолога, нарочито удивленно пробормотала:

— Вам есть дело до других людей, Михаил Юрьевич?

— Есть, — на старческом лице появилась легкая улыбка.

— Говорите, после Ваших сеансов все были в здравом уме… А я?

Психолог на несколько секунд поджал губы, словно обдумывая, говорить ответ или нет.

— На мой взгляд ты и так здорова. Просто подавлена. Плюс еще давление со стороны близких людей… Ты ведь по натуре, Катя, одиночка, к себе близко редко кого подпускала.

Насчет последнего я бы поспорила: у меня много друзей.
Было.

— Вы это говорили моим родителям? — делаю интонацию так, словно насмехаюсь.

— Конечно же. Но, видимо, три других врача так не считают.

Я криво улыбнулась: трое других психологов выводили меня из себя. Они так дотошно обо всем расспрашивали, что поначалу у меня была истерика, а потом просто холодная ярость.
Один из Трио — Валерий Тимофеевич — хотел по мне даже научную диссертацию написать.
Из четырех докторов меня больше всего устраивает Михаил Юрьевич. С ним и спокойно, и не достает он меня своими вопросами, и вроде даже многое обо мне знает не из новостных лент.
 

***



О школе я уже и не мечтала.
Мечтала хотя бы о том, чтобы за мной не ходили, как минимум, четыре человека.

Меня считают психом.

Хотя, кажется, я на него действительно похожа.

Волосы седые — я не собираюсь их красить; глаза впалые, почти старушечьи — сказались многочисленные пытки; лицо бледное, как у мертвеца — нарушились системы в организме.

Тот день я помнила, если честно, очень плохо.
Тот день — день, когда меня похитили.

Знаете, что делают плохие дяденьки с миленькими наивными школьницами?

Только я, к счастью, осталась жива.
Точнее, меня спасли.

Когда мной «попользовались», то церемониться не стали — просто выкинули зимой в лесу, прямо в тех обносках, в которых я была.
Где-то рядом проходили соревнования по лыжному спорту, и один нерадивый лыжник ушел с трассы. Он меня и нашел.

Иногда с сравнивала себя с Наташей Кампуш. Только ей повезло намного меньше меня: она была в плену восемь лет.
Я, слава Богу, всего лишь три месяца.
Элизабет Фритцль была в плену 24 года.
Стивен Стейне был в плену семь лет.
Фусако Сано — 9 лет в рабстве.
Лена Самохина и Катя Мамонтова — были взаперти 3,5 лет.

Мне повезло. Я была в рабстве всего три месяца.

Три гребанных месяца!

Но меня пытали. Избиение избиением, но то не пытка. Пытка — это когда придумывают что-то извращенное, ужасное и грязное.

Как меня похитили? Да просто — по моей глупости.
Помню, я возвращалась с магазина, а рядом с ним стоял мужчина лет тридцати. Он меня спросил, где находится аптека.
Я повернулась, указала путь… это было моей ошибкой.

Тряпочка, смоченная нашатырем, приложена к носу. Потеря сознания.

Пришла я в сознание уже в гараже Сотникова Григория Владимировича.

Сексуальная насилие, плети, кнуты, крысы, прижигание окурками, лом костей, огонь, «водные процедуры»… меня заставляли есть почву, заставляли собственноручно раскаленными добела щипцами выдирать себе кожу, заставляли обслуживать «хозяина» и его друзей…

Больше всего я ненавидела пытки электричеством. После них у тебя остаются шрамы.

Много шрамов.

По всему телу.
 

***



Я скучала по дому. Сильно скучала.
Просила Бога помочь мне. Жалела о том, что грубо говорила с мамой. С папой. Плакала оттого, что понимала, как мало времени я провела с семьей. А мне ведь хочется, например, еще раз пойти в Сокольники на аттракционы с мамой и друзьями…

Я ребенок! Я подросток!

А сейчас всё хорошо. Я дома.
Но всё как-то неуловимо изменилось. Теперь я не могу пойти учиться в школу, не могу гулять с друзьями, не могу ходить без надзора.

Потому что у меня клеймо — «тяжелая психическая неустойчивость».
 

***



Сегодня дома были только я, мой брат и мой психолог, увязавшийся за мной. Этому докторишке хорошо приплатили, да и апартаменты выделили хорошие.

Мой брат — очень понятливый человек. Поэтому на мою просьбу не говорить Наталье Викторовне и родителям о том, что я убегаю, он дал «добро».
Убегать. это не побег.

Я хочу общаться с нормальными людьми. Хочу сходить в ларек, купить там мороженое и, не спеша, идти по скверу и грызть лакомство.

А когда за мной стоит это ходячье недоразумение, мне хочется взвыть.

«Катеньке нельзя много говорить с людьми, особенно с детьми — они могут ее задеть, или у нее будет еще одна душевная травма».
«Катеньке нельзя говорить с мужчинами — пусть брат к ней не подходит. Сами понимаете — девочка пережила страшные муки…»

Меня эта сучка выбесила! Мне нельзя то, мне нельзя се…

Моя комната находится на первом этаже, поэтому я, заперевшись внутри, вышла из дома через окно.

И побежала в школу.

О да, я нахожусь на домашнем обучении.

Время не позднее, я как раз успевала к новому зданию. Школа большая, хорошая, любимая.
Как раз по времени конец седьмого урока.
Надеюсь, ничего не изменилось в расписании, поэтому сейчас именно конец седьмого.

Я специально одела толстовку с глубоким капюшоном, чтобы никто меня не узнал. Не хватало еще таких проблем.

Я жду недолго. Вижу, как из здания выходит толпа неврзачных школьников.
Ксюша, Даша, Аня, Артем, Карина и Юля.

Они идут, о чем-то весело говорят громко, как и всегда.

Я их вижу впервые после моего злоключения.
Нет, мне они звонили, конечно, даже прийти пытались, но эта сучка Наталья Викторовна строго-настрого запретила иметь мне контакт с другими детьми, особенно с прошлым.
По-моему, наоборот надо возвращаться к простой жизни.

Я не стою и жду, я бегу к ним. Девчонки и парень смотрят на меня удивленно, как на странного человека… Я сдергиваю капюшон и радостно улыбаюсь. Кажется, из моих глаз вот-вот потекут слезы счастья.

Вижу, как у Ани падает рюкзак, который она держала в руке, вижу, как Артем давится и начинает кашлять, вижу, как Даша всхлипывает.

Меня обнимают, тискают, успокаивают (хотя срыв скорее будет у них, чем у меня), стараются аккуратно расспросить о моем самочувствии.
И я с чистой совестью возвращаюсь в обыденную жизнь. Докторишек мы погнали к чертям собачьим, только Михаил Юрьевич иногда меня проведывал.
Стала ходить в мою прежнюю школу. Справку и штамп в карточке о моем умственном здоровье мне убрали.

А те три месяца я стараюсь не вспоминать.
В конце концов, Наташе Кампуш было сложнее.
Намного сложнее.

А меня просто выбросили, когда подумали, что я мертва. А надо было всего лишь после пыток притвориться, будто ты не дышишь… Эта мразь ко мне после того, как я зияю током, точно не прикоснулась бы. Просто видит, что я не дышу и не двигаюсь. И думает, что я отбросила коньки.
Пошло оно всё к черту!



Александра Денница

Отредактировано: 06.11.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться