Рецепт горького счастья

Глава 2.

Понурая Колетт следовала за Эго, который вел Франсуа и её по дому, изредка роняя комментарии, вроде: «Здесь я ещё не успел убраться. Это комната моей матери. Собираюсь её запереть. Руки не доходят разобрать этот шкаф…». Колетт только молча переглядывалась с Франсом. Наконец они пришли на второй этаж — почти на чердак — в маленькую комнатушку, заставленную разного рода вещами, где Байо вдруг почувствовал себя как дома, и радостно, словно ребёнок, принялся валяться на старенькой пружинной кровати. Эго смотрел скептическим взглядом, то и дело поправляя очки. Колетт заметила, что даже они у него, очевидно, домашние — с потертыми дужками и чуть треснувшим правым стеклом, — просто обычно очки, в дорогущей оправе и с затемненными стёклами-хамелеонами, сидели на его узкой и грубоватой переносице идеально.

— Прошу меня извинить за бардак, — сказал Эго, глянув на девушку в упор. Его рост не позволял выпрямиться в таком помещении, и потому он ещё больше сгорбился. — Это, увы, не люкс, и вообще, свободных комнат тут мало. Поэтому — всё, что могу предложить — перед вами, мадмуазель. Поместитесь, надеюсь? Если вы и впрямь… такие хорошие знакомые?

Колетт внутренне вскипела: что это он имеет в виду? Но внешне виду не подала. Только глянула на Байо, который улыбался как чеширский кот, распластавшись в позе морской звезды на теплом покрывале.

— Нет проблем, старина. Мы спустимся через пару минут. Переоденемся только, — отозвался бодрый и весёлый Байо, кидая Антуану ключи от своего новенького «Мустанга». — Мясо в багажнике. Другие продукты тоже. Я помогу сейчас.

Эго коротко кивнул и вышел, оставляя гостей вдвоём.

— Как я иногда тебя ненавижу, — простонала Тату, падая на кровать рядом с Байо. — Словами не передать. Веришь?

— Да ладно тебе, Колли, — Франсуа заложил руки под голову, рассматривая паутинку на деревянном перекрытии потолка. — Воспринимай это как интересную поездку, знакомство с новым человеком. Забудь ты уже, кто он такой. Посмотри с другой стороны.

— В этом и дело, Франс, что на Антуана Эго с какой бы ты стороны не посмотрел — он не меняется. Практически не меняется. Он как скала. Отвесная. Того и гляди — сорвёшься, — Колетт прикусила губу. — И если увлечься его «изучением», то можно узнать такое, от чего потом спать не сможешь.

— Например? — приподнялся на локтях Байо. — Ну-ка, расскажи.

— Да болтают много, — попыталась увильнуть Колетт. — Слухами земля полнится.

— Ну, ты всё равно поделись, — настаивал Франсуа, доставая из своей небольшой дорожной сумки тёмные джинсы и старую футболку. — Я лучше его знаю. Хоть и не досконально. Вдруг, что-то опровергнуть смогу. Или наоборот — подтвердить.

— Ну, например, про него говорят, что он — будущий крёстный отец Парижа. Якобы, через пару лет вступит на пост. И тогда — держись кто может.

— Серьёзно? — рассмеялся Байо. — Записали-таки Антошку в уголовники?

— А это не так? — Колетт, лежа на боку, откровенно любовалась фигурой друга.

— То, что он замкнут, любит сдержанный чёрный цвет, имеет много денег и не слушает почти ничьих советов в жизни — ничего ещё не значит, дорогая моя, — Байо присел на край кровати, и пружины заскрипели. — Антони мухи не обидит, ты что! Какой из него уголовник?

— Разве? — всё ещё не верила Колетт. — Он так словом рубануть может, что мама не горюй. Как киллер. Безжалостно и беспощадно! Бах — и нет человека! Людям с неуравновешенной нервной системой и больным сердцем вообще противопоказано с ним в одном часовом поясе находиться. Вспомни Гюсто!

— Ах ты об этом, — тяжело вздохнул Байо. — Да, жаль старика. Жил бы и жил ещё.

— А я о чём толкую, Франс! — Колетт резко села. — Его совесть не мучает, не знаешь, случайно? Спит он по ночам спокойно?

— Про сон ты брось так шутить, — сразу сказал Байо. — У Антони проблемы. С раннего детства ещё. Ему выставляли инсомнию второй стадии. Спать вообще не мог. Оттуда пошли нарушения в сознании, затем в организме. Ты что, вообще его биографию не читала?

— Читала, — потупила взгляд Колетт. — Невнимательно. Я тогда вне себя была от смерти Гюсто.

— Его ведь в девять лет признали вундеркиндом, — Байо уже переоделся и принялся разбираться в сумке, отвернувшись, чтоб Колетт тоже могла сменить летнее платье на что-то более подходящее для пикника в довольно пасмурную погоду. — Он опережал в развитии всех своих сверстников на долгие годы. Если повезёт, то я тебе покажу Зал славы. Он здесь, в этом доме. Если конечно, он не разобрал его на щепки от истерики. Там больше пятисот наград. Со всего мира…

— Выходит, что у него серьёзные нарушения в психической деятельности? — Колетт застегнула толстовку. — Нарушения сна, истерики, крайняя степень необщительности… Мда, всё ещё хуже, чем рассказывали.

— Думаешь, что он — параноик? — мужчина сурово посмотрел на подругу. — Психопат с комплексами Наполеона? Шизофреник, каких ещё поискать?

— Я этого не говорила.

— Но ты так думаешь, — брови Байо съехались на переносице. — Верно?

— Франс, пойдём вниз, ладно? — Колетт стало не по себе. — И закончим этот разговор. Считай, что я у тебя не спрашивала, а ты не отвечал.

— Отлично! — взмахнул руками Байо. — Теперь я буду виноват в том, что персона Эго для тебя станет предметом отторжения. И ты теперь думаешь, что он виновен в смерти Гюсто ещё больше, чем больное и не оперированное, когда было нужно, сердце старика. Так?!