Рецепт горького счастья

Пять баллов, мадмуазель Тату...

Ночь.
Ты не придешь.
Ну и не надо —
Уже не болит.
Пусть тебя нет рядом,
Одним только взглядом
Прикоснуться к тебе на миг.
Свет
В далеком окне —
Ты не со мною,
Убиваешь любовь.
Я все просто забуду,
Возвращаться не буду,
Чтобы нам не начать все вновь.

Ради тебя провожать поезда навсегда,
От любви пусть растают снега,
И звезды с неба падают ради тебя.
Ради тебя этой ночью зажгутся огни,
Только больше меня не зови —
Я буду далеко ради тебя.

Боль.
Ты не при чем —
Просто обрывки разбитой мечты.
Нас разлучают ошибки,
Слезы словно осколки,
Нашей с тобой любви.
Мир стал без тебя
Пусты и нелепым
Как небо без птиц.
Где найти нам ответы
На простые вопросы:
«Как правильно надо любить?»
(С. Зверев)

Выпал первый снег. Довольно ранний и неожиданный, если учесть, что вся осень выдалась солнечной и довольно теплой.

Прошёл почти месяц с тех пор как Эго выписали. Да, врачи долгое время сомневались, что он вообще выживет, но на удивление — выйдя из недельной комы, Антуан довольно быстро начал поправляться. Конечно, в лучшем центре кардиологии творили чудеса, но, в большинстве своём, только за большие деньги. Эго повезло, что он оказался человеком известным, и многие из лечащего персонала готовы были на всё или почти на всё, чтобы как-нибудь заявить о том, что именно они спасли жизнь великого французского критика. Антуану повезло ещё и в том, что Розенкранц не отходил от него, можно сказать, ни на шаг. Да, такая преданность заслуживает уважения.

Антуана же злил не сам факт пребывания в больнице, сколько обстоятельства, способствующие этому. Он отчётливо помнил, как его первой мыслью после возвращения сознания было: «Не случилось ли чего с Тату?»

Антуан удивлялся каждый раз, когда думал о ней. И о себе в частности. О своём отношении к Колетт, и о том, что, если бы не она, то всего этого кошмара можно бы избежать. Эго не хотел винить её, но это получалось само собой.

Как часто мы, не имея достаточно силы воли признать свои ошибки, перекладываем вину на других? Почти всегда.

Антуан знал, что рано или поздно, но их разговор должен был состояться. Разговор о том, что же делать ей, запутавшейся девушке, у которой вся жизнь впереди, и о нем, старом скряге, который находит лишь неприятности на свою голову.

Да, разговор состоялся, но не дал тех результатов, на которые рассчитывал Эго.

Всё началось с того, что Тату пришла к нему в больницу. Розенкранц, как бы между делом, отметил, что она довольно частый гость в его палате. Особенно, в то время пока Эго был на аппаратах жизнеобеспечения — Колетт не могли выпроводить сутками. Антуан не сильно обрадовался ее повышенному вниманию к себе. Позже, во время визитов следователей и репортеров, которых хотелось послать куда подальше, Эго узнал о том, что в покушении на его, да и на жизнь Колетт подозревается Альфредо Лингвини. А защищать его взялся Байо.

Тугой узел событий, запутанных и не поддающихся здравому объяснению, будто петлей затянулся на шее Антуана.

Эго дал показания против де-Троя и Клауса. Их местонахождение, по словам Фрая, установить в ближайшее время не представляется возможным — нужно объявлять их в мировой розыск. Также Антуан узнал о том, что слухи из-за которых началась шумиха, дескать, под домом его матери лежит клад, не подтвердились. Фрай прошерстил там всю округу, но ничего не нашел. Это известие так сильно обескуражило Эго, что он почти не мог поверить. Оказалось, что дом его матери не стоит и гроша ломанного. И если бы Клаус знал это, то вряд ли, довёл бы до такого. Продавать и делить с ним дом Эго не пожелал из принципа, а теперь убедился, что его чутьё не подвело. Он с самого начала думал о том, что слухи — утка. Правда после анонимного звонка решился проверить. Это решение едва не стоило ему жизни. И не только ему.

Продолжать и даже хоть как-то поддерживать отношения с Байо, который продолжал увиливать от прямого разговора с властями, Эго был не намерен. И неважно, что тот, вроде как, «спас ему жизнь». Просто не хотелось иметь с ним больше ничего общего. И ещё больше не хотелось быть его должником. Эго хотелось лишь поскорее подняться на ноги, продать к чертям все имущество в Париже и уехать куда-нибудь.

Именно эти слова вызвали в Колетт Тату взрыв — она вдруг едва не закатила ему истерику, мол, «как он может так пасовать и бросать всё на самотёк».

Антуан стоял возле окна, выходящего на оживленную улицу. И на какой-то момент ему показалось, что все движение вокруг замерло, и он сам вот-вот лишится возможности двигаться. Он давно не чувствовал себя настолько далеким от мира и бытия. Со времён, когда учился в школе. Курить ему благополучно запретили, и потому единственным успокаивающим средством стали эти бесконечные созерцательные процедуры. Розенкранц пытался уговорить Эго чаще гулять или завести рыбок, на худой конец, но за последний месяц Эго не мог припомнить и дня, когда бы действительно выходил из дома и что-то делал. Он впал в странное оцепенение. Розенкранц, как чуткий к его проблемам человек, пару раз пытался поговорить о том, что случилось. Но Эго предпочитал закрыться в себе. Он боялся, что начнутся психологические проблемы, ещё в большем масштабе, чем они есть, но все равно выбрал затворничество. Эго чувствовал себя моллюском, забравшимся в удобную раковину, ну, и просящим только спокойствия, и думал, что принесет куда больше пользы таким образом.

Конечно, Эго думал о том, что оттолкнет Колетт от себя, и будет счастлив, но на деле все вышло иначе. С момента последней встречи прошло несколько недель, и теперь он как никогда осознавал, что думает о ней. Не было такого дня, чтоб он не вспомнил её. Все чаще ему стали являться разного рода провокационные сны. Все чаще он ловил себя на мысли, чтобы набрать выученный механически, почти механически, номер. И даже готов был поддаться на уговоры Розенкранца, и повторить попытку завести отношения.